Всякая невеста для своего жениха родится

- Мария, а ты замуж по любви выходила?

- Ага.

- А я нет.

Спросить как-то неловко, но возможные варианты сами так быстренько в голове прокрутились: А) Беременность; В) Гражданство; С) Деньги. По какой другой причине в двадцать первом веке двадцатилетняя девчонка может оказаться замужем? Однако бывают, как выяснилось, и другие причины. В лучших традициях брака по-индийски, мужа для Харпит выбрали родители. Встретились, взвешенно и по-взрослому обсудили все плюсы и минусы потенциального союза, пришли к выводу, что плюсов больше, и поженили молодых. На момент бракосочетания Харпит было двадцать один, её жениху – двадцать три. До свадьбы они виделись один раз, да и то мельком. Харпит говорит, что больше всего в будущем супруге ей понравилась его полнота. Сама она худенькая и всегда из-за этого сильно переживала, а потому, как увидела, что он парень в теле, тут же смекнула про детей и обрадовалась.

На вопрос, а что было бы, если б жених невесте не понравился, Харпит чуть ли не обиделась – это раньше невесту не спрашивали, только жениха, но в современном-то мире всё по-другому, насильно никто женить не стал бы, всё исключительно по доброй воле. А воля Харпит как раз такова и была - положиться на родителей, им, взрослым, виднее.

- Ну и что же, ты счастлива?

- Да, я очень люблю своего мужа.

- А он тебя?

- И он меня.     

Вместе молодые больше года. Детей пока нет. В Новую Зеландию приехали вдвоем. Харпит, почитаемая в семье за более смекалистую, поступила учиться в магистратуру, и именно через нее супруги надеются оформить резидентство. Вот вам, пожалуйста, ещё одно доказательство современности мира, ликует Харпит, – женщина не токмо убирать и готовить. Кстати, про готовить.

- Мария, а кто в вашей семье готовит?

- Да вроде как я.

- Правда? Бедная… А мне супруг готовит! – и снисходительный такой взгляд в мою сторону.  

Вот и задумаешься тут грешным делом, чем руководствоваться и кого слушать, замуж выходяJ

О предназначении человека

Не так давно один наш знакомый, кто, как и большинство состоявшихся в профессии молодых людей его возраста, очень уж хочет поскорее жениться, поделился результатом своих умозаключений о предназначении человека в мире, заявив, что главная, на его взгляд, функция, как женщины, так и мужчины – репродуктивная. И конечно мой славный супруг, обладатель пусть и небольшого, но всё же семейного стажа, принялся яростно убеждать знакомого в обратном. В том, что семья связывает, обязывает, что не сводится, в конце–концов, всё на свете к одной любви, что есть много других вещей, что это глупо и неправильно видеть счастье человека в жене, детях, здоровье и богатстве.

И вот шла я всё это время с мужем под руку и слушала, и думала, что нехорошо, наверное, при живой молодой супруге такие вещи вслух говорить, и что знакомый, который в сущности ничего о нас и нашей жизни не знает, и впрямь может подумать, что мы несчастливая пара и крайне не удовлетворены собственной совместной жизнью, и что хорошо бы мужу вечером об этом сказать, и что в сущности, какую бы тень на наши личные - в общем и целом вовсе не плохие - отношения подобные его рассуждения не бросали, супруг мой прав, и я сама в конечном итоге думаю по этому поводу то же самое.

Как-то раз на одном из занятий я рассказывала Пэт про книжку Тихона Полнера «Лев Толстой и его жена», которую сама не так давно прочитала. Рассказывала о том, как после пятнадцати счастливых лет семейной жизни Лев Николаевич, кто так много и хорошо в «Войне и мир» и «Анне Карениной» рассуждал про мысль семейную, пришел вдруг к выводу, что прожить остаток жизни и умереть он хочет наедине лишь с самим собой. Как со слезами и угрозами просил он развода у некогда горячо любимой своей жены, что родила ему тринадцать детей, переписывала по ночам его же рукописи, ни разу не обманула, не изменила ему. Как мечтал уйти в лес и служить одному лишь Богу. И как, наконец, на цыпочках глубокой ночью, пока супруга спала, в возрасте восьмидесяти двух лет убежал из дома, чтобы умереть в одиночестве, чтобы не видеть её рядом в последнюю минуту своей жизни.

И что же Пэт? Пэт посочувствовала Толстому, посочувствовала Софье Андреевне, согласилась, что семья – это, во-первых, не праздник, и, во-вторых, далеко не всё, что жизнь человеку предложить может. Рассказала про свой собственный брак, про то, каким хорошим преподавателем был её супруг, как много они путешествовали, как много читали и спорили, как перед смертью она возила мужа, на тот момент уже в инвалидной коляске, в Париж, как похоронила его три года назад.

И наконец уже на последней минуте занятия как будто бы между прочим Пэт заметила, что рассуждать так, как рассуждает в старости Лев Толстой, может, на её взгляд, тот лишь, кто знает о супружеской жизни не понаслышке, кому, как Толстому, в течение пусть пятнадцати лет, но посчастливилось жить в хорошем счастливом браке.