О женщинах и интеллекте

 Есть люди, на которых можно бесконечно долго смотреть, как смотрят на огонь, воду и звёздное небо. Это совсем не обязательно родные и любимые, могут быть и совершенно посторонние люди, которые тем не менее вдруг приковали к себе внимание, да так, что глаз не оторвать.

 В четверг у нас на курсе читала лекцию профессор Миша Кавка с факультета кино и телевидения. Наш привычный лектор Фрэнсис специально пригласил её как специалиста по одной из тем, релевантных программе. Сама тема до сих пор кажется мне менее интересной на фоне уже пройденных. Речь шла о телевизионном жанре реалити-шоу, истории возникновения, развития и том, какая идея и посыл за всем этим кроются. Прозвучали названия десятков местных телепередач, ни об одной из которых я и не слышала никогда, что тем не менее не мешало без труда проводить очевидные параллели с русскими шоу, одновременно дивясь, насколько мощным орудием стандартизации глобализации является в современном мире медиа.

При этом, как уже, должно быть, стало ясно, куда больше меня впечатлил не материал, но личность преподавателя, ее умение держать аудиторию, модель поведения, подвижный острый ум, тембр голоса, смех, мимика, одним словом, всё то, что зовется харизмой. Кто его знает, когда и откуда во мне взялось это чувство любви и восхищения взрослыми сильными умными независимыми женщинами. Говорят, что большинство мужчин таких не любит, предпочитая маленьких слабых хрупких домашних. Что ж, тем, должно быть, хуже для большинства мужчин и лучше для большинства женщин.  

Стоило Мише войти в аудиторию, как наш такой уважаемый умный милый Фрэнсис мигом потерялся на ее фоне. Он даже представил её с каким-то особенно подчеркнутым почтением, не как коллега коллегу, но как студент преподавателя, что в общем-то вполне объяснимо – Миша и по возрасту, и по званию его старше, не говоря уже о том, что выше головы на две. Статная, очень для своего возраста стройная, раскрепощенная, в джинсах и кедах, без грамма косметики, с громким ораторским голосом, американским акцентом. Отказалась брать микрофон, ни разу не встала за кафедру, с полоборота разговорила аудиторию в восемьдесят человек, исписала доску вдоль и поперек, заслужила аплодисменты стоя.  

Ничто так не преображает внешность человека как интеллект и не портит как невежество и глупость. Говоря “человек”, я конечно имею в виду и мужчину, и женщину, хотя обычно подобные фразы приходится слышать только о мужчинах, которым их спутницы, как правило, легко прощают внешние недостатки – лишь бы умным был, с лица воду не пить. Идеальная женщина, напротив, со слов Толстого, “не удостаивает быть умной”. В итоге женская красота измеряется чем угодно, начиная от длины ног, заканчивая природной мягкостью и добротой, но только не интеллектом, что весьма и весьма, по-моему, прискорбно.

Жажда сбыться

Что я сделал для того, чтобы родиться в мысли, в представлении, а не быть недоумком, недоноском?

Мераб Мамардашвили

Иногда мне кажется, что причина моей внутренней неудовлетворенности кроется в отсутствии работы, которая нравится, ради которой хочется просыпаться по утрам, которая дает ощущение того, что тебя ценят, уважают, что ты делаешь что-то полезное, нужное. И мне бывает страшно от мысли, что такой работы может для меня и не найтись.

Но иногда мне кажется, что я подменяю понятия. Что страх не реализоваться в профессии уходит своими корнями в страх иного рода. Я знаю людей, которым посчастливилось заниматься тем, чем им нравится и хочется заниматься. Как правило, точно так же, как и мне, для того, чтобы чувствовать себя удовлетворенными, счастливыми, этим людям продолжает чего-то не хватать, кому денег, кому любви, кому семьи, кому славы. А что же происходит, когда у человека есть из перечисленного всё? Исчезают ли, наконец, неудовлетворенность, ощущение, что проживаешь свою единственную жизнь понапрасну, страх, что не делаешь того, что должен делать, живешь не так, как следовало бы жить?

Мне нравится приводить в пример Льва Толстого. Я знаю, что поздний Толстой многим не близок и не симпатичен, что был признан в обществе сумасшедшим, предан церковью анафеме. Однако сама ситуация с человеком, кто к пятидесяти годам достигнув всего, о чем только можно мечтать, так сильно вдруг пугается мысли о смерти, что всё приобретенное разом теряет для него какую-либо ценность, меня трогает и волнует. Ведь казалось бы, чего бояться пятидесятилетнему Толстому? Посажено уже дерево, выращен сын, построен дом, написаны «Война и мир» и «Анна Каренина», и яснее ясного, что жизнь свою прожил не зря, и даже в веках останется. Но Толстой боится, цепляется за одну-другую религии, философские теории, разочаровывается, выдумывает собственные, от которых сам же потом отказывается. А толчком ко всей этой сумасшедшей и отчаянной мыслительной деятельности – смерть. Не было бы смерти, так ли обязательно необходимо было бы искать смыслы происходящего? Знание о собственной конечности отличает от животных, обесценивает человеческую жизнь и тут же, напротив, придаёт ей особенную значимость. Вот я пришел в этот мир, вот я уйду из этого мира. Для чего?

В лекциях о Прусте Мераб Мамардашвили самым большим человеческим страхом называет страх не осуществиться, не статься, не сбыться. Задача и обязанность человека увидеть себя, своё положение и реальность вокруг себя такими, каковы они есть на самом деле. Цитируя Пруста, Мамардашвили говорит, что реальная наша жизнь не та, что есть сейчас или будет после, но та, что вне этой жизни. А значит, и осуществиться – это не то же самое, что осуществиться в профессии или семье, но статься, родиться как человек, пройти собственное испытание, путь, в результате которого, срезав привычное и устоявшееся, вынеся законы и нормы не из текстов и книг, но из своего же собственного опыта, приходишь к себе, реализуешь себя. Не эта ли самая жажда сбыться и заставляла Толстого действовать и искать, даже когда всё уже, казалось бы, найдено и сделано? Не этот ли страх не осуществиться в моем собственном страхе не смочь найти работу, не реализовать себя в отношении профессии?    

О предназначении человека

Не так давно один наш знакомый, кто, как и большинство состоявшихся в профессии молодых людей его возраста, очень уж хочет поскорее жениться, поделился результатом своих умозаключений о предназначении человека в мире, заявив, что главная, на его взгляд, функция, как женщины, так и мужчины – репродуктивная. И конечно мой славный супруг, обладатель пусть и небольшого, но всё же семейного стажа, принялся яростно убеждать знакомого в обратном. В том, что семья связывает, обязывает, что не сводится, в конце–концов, всё на свете к одной любви, что есть много других вещей, что это глупо и неправильно видеть счастье человека в жене, детях, здоровье и богатстве.

И вот шла я всё это время с мужем под руку и слушала, и думала, что нехорошо, наверное, при живой молодой супруге такие вещи вслух говорить, и что знакомый, который в сущности ничего о нас и нашей жизни не знает, и впрямь может подумать, что мы несчастливая пара и крайне не удовлетворены собственной совместной жизнью, и что хорошо бы мужу вечером об этом сказать, и что в сущности, какую бы тень на наши личные - в общем и целом вовсе не плохие - отношения подобные его рассуждения не бросали, супруг мой прав, и я сама в конечном итоге думаю по этому поводу то же самое.

Как-то раз на одном из занятий я рассказывала Пэт про книжку Тихона Полнера «Лев Толстой и его жена», которую сама не так давно прочитала. Рассказывала о том, как после пятнадцати счастливых лет семейной жизни Лев Николаевич, кто так много и хорошо в «Войне и мир» и «Анне Карениной» рассуждал про мысль семейную, пришел вдруг к выводу, что прожить остаток жизни и умереть он хочет наедине лишь с самим собой. Как со слезами и угрозами просил он развода у некогда горячо любимой своей жены, что родила ему тринадцать детей, переписывала по ночам его же рукописи, ни разу не обманула, не изменила ему. Как мечтал уйти в лес и служить одному лишь Богу. И как, наконец, на цыпочках глубокой ночью, пока супруга спала, в возрасте восьмидесяти двух лет убежал из дома, чтобы умереть в одиночестве, чтобы не видеть её рядом в последнюю минуту своей жизни.

И что же Пэт? Пэт посочувствовала Толстому, посочувствовала Софье Андреевне, согласилась, что семья – это, во-первых, не праздник, и, во-вторых, далеко не всё, что жизнь человеку предложить может. Рассказала про свой собственный брак, про то, каким хорошим преподавателем был её супруг, как много они путешествовали, как много читали и спорили, как перед смертью она возила мужа, на тот момент уже в инвалидной коляске, в Париж, как похоронила его три года назад.

И наконец уже на последней минуте занятия как будто бы между прочим Пэт заметила, что рассуждать так, как рассуждает в старости Лев Толстой, может, на её взгляд, тот лишь, кто знает о супружеской жизни не понаслышке, кому, как Толстому, в течение пусть пятнадцати лет, но посчастливилось жить в хорошем счастливом браке.