Стыдно быть несчастливым

А есть собаки. Они не умеют читать, ничего не читали, ни одной строчки! Ни разу по этому поводу у них не колотилось сердце, не подступал комок к горлу, они ни разу не хохотали, не перечитывали вслух своим знакомым. А есть коровы - только и знают, что жуют свою жвачку и ничего не делают своими руками. Не смогли бы, даже если бы захотели! Пустяковый подарочек телёнку - и то не в силах. Не говоря уже о работе ума: что-нибудь сочинить, сделать мало-мальское открытие на пользу таким же коровам, как они, и заволноваться, и вскричать: «Чёрт побери!» Ничего этого для них не существует. Стыдно быть несчастливым.

Александр Володин

Фотография  Джоэла Робинсона

Каждая прочитанная книга или статья, каждый написанный текст, выслушенное или высказанное мнение, запомнившаяся фраза или слово делают меня лучше. Не только с точки зрения познаний в английском, но и просто по-человечески. Иногда я всерьёз не понимаю, как можно не любить учиться. Можно не уметь учиться, не уметь себя организовывать, страдать от недостатка времени, оказаться в зависимости от собственной лени и апатии, что у меня частенько случается, но это не имеет прямого отношения к учёбе, это скорее преграды на пути, в то время как в чистом виде процесс интеллектуального труда прекрасен и мало с чем сравним по качеству и продолжительности послевкусия.

Как-то раз курсе на втором одногруппница пожаловалась на нехватку времени на учёбу, при этом она всегда вела активную студенческую культурно-развлекательную жизнь, участовала во всех на свете мероприятиях, пела, плясала, проводила собрания, все время кого-то на что-то агитировала. Моё недоумение было совершенно искренне: “Как можно размениваться на все эти мелочи во вред самому важному и нужному?” И когда однажды я осмелилась этот вопрос задать напрямую, получила: “Tы не понимаешь, не можешь понять, как это здорово!” Сейчас эта девочка организатор корпоративных мероприятий в Москве, а я по-прежнему готова убрать из своей жизни всё, что может хотя бы отдаленно нанести вред моему образованию.   

Если бы меня спросили, как я хочу прожить большую часть своей жизни, я бы не задумываясь ответила, как сейчас. У меня мало серьёзных забот и много свободного времени, которое, настолько экономно и продуктивно, насколько это в моих силах, я трачу на учёбу. Домашние дела с недавних пор доставляют лишь удовольствие, потому как дают голове оправданный отдых, не говоря о том, что убирать и готовить на семью из двух взрослых худых и в целом опрятных человек не составляет труда в принципе. Меня не отвлекают дети и домашние животные по причине их отсутствия, соседи и муж, кто целыми днями на работе, родственники и друзья, что остались в другой части света, и даже лекции в университете, которые сведены к минимуму из-за упора программы на самообразование.

Много нехороших и пугающих вещей приходится слышать об одиночестве, однообразии, монотонности жизни, которую всячески рекомендуется обогащать событиями, заботами, проишествиями. На деле же, если сравнивать с предыдущими жизненными отрезками, период неторопливой последовательной работы над собой в мирной спокойной обстановке оказывается и самым продуктивным, и самым счастливым.   

Что так сердце растревожено

Можете меня поздравить или поглумиться надо мной, но я влюбилась. Нет, не во взрослого умного красивого, кто давно уже меня, избалованную вниманием, не интересует. Взрослый умный и красивый каждую ночь сопит под боком, и другого такого не надо. Но даже и при наличии второй половинки мир продолжает оставаться большим многообразным и прекрасным, равно как и человеческое сердце, которому для здорового кровообращения и жизненного тонуса позволительны бывают мелкие интрижки на стороне, или я не права?

 Помнится, в последний раз предметом моих восхищений, восторгов и нежных чувств была учительница Пэт. На этот раз объектом внимания стал, вот уж никогда бы не подумала, семнадцатилетний мальчик с волшебным певучим именем Тарафай.

То, что человеку со спокойным сердцем сделать проще простого, влюбленному, как известно, совершенно не по силам. И именно поэтому я не знаю о Тарафае практически ничего, несмотря на то, что работаем вместе уже месяца два. Каждый день я вижу его и слышу его, но сесть рядом и просто пообщаться, что обычное дело с теми, кто кажется интересным, не могу - слабеют коленки и немеет язык. Чего уж ожидать от него – маленького и скромного мальчика, для кого я, взрослая, чужая, русская, совершенно точно человек с другой планеты.

И вот вместо того, чтобы поговорить с ним напрямую, я втихаря расспрашиваю коллег и даже отыскала его страничку в социальной сети, с жадностью маньяка смотрела, что он смотрит, слушала, что он слушает, читала, что он пишет. И дивилась, и смеялась, и не могла поверить. Какие-то совершенно мне не знакомые и не близкие музыкальные группы, телепередачи, фильмы, непонятные шутки, картинки, сокращения. Абсолютно чужой мир, ничего общего не имеющий с моим миром. Мир маленького Тарафая.

Тарафай окончил школу пару месяцев назад. Отель стал для него первым местом работы, куда сунула на лето мама, подружка нашей начальницы. Тарафай из местных, он родился и вырос в Окленде. Есть родной старший брат, сестра и множество кузин. Все темненькие, смешливые, жизнерадостные, в ярких одеждах. И кажется, включи им громкую весёлую музыку – сорвутся с мест, затанцуют свои танцы. Настоящие островитяне. Мама и папа Тарафая родились уже в Новой Зеландии, а вот бабушка и дедушка приехали с островов.

Когда отмечали на работе рождество, за моим столиком осталось одно свободное место, и я очень хотела, чтобы занял его именно Тарафай. Специально сумку поставила, когда индус рядом крутился. А Тарафай тихо не торопясь накладывал себе еду, а потом повернулся  и стал искать глазами свободный столик и – йес! – пошел прямо ко мне. Пожалуй, это был мой единственный шанс заинтересовать и расположить к себе этого дивного мальчика и, честное слово, я старалась, как могла – говорила, шутила, и смеялся весь наш столик, и Тарафай мило улыбался. Вот только отойдя на минутку, вернувшись – о, ужас! - увидела его уже за другим столом, окруженного его же ровесницами, такими же, как и он, местными молоденькими девчонками, с такими же, как и у него, интересами, шутками. И снова с горечью подумала, что не стать нам друзьями – слишком уж я взрослая, чужая, русская, с другой планеты.

У Тарафая смуглая кожа, чернее черного волосы и брови, жесткая густая щетина, если вдруг забывает с утра побриться, большущие глаза и ресницы такие длинные, что до бровей достают. Он очень маленького роста, с мягким изнеженным телом, что, по всей видимости, никогда не работало и со спортом не дружило. Даже когда торопится, он ходит совершенно бесшумно, пусть и несколько неуклюже, у него крохотные ладошки и ступни, которые он по-детски ставит носками друг к другу, пятками врозь. Он тихо смеется, тихо разговаривает, в нем нет совершенно ничего шумного, резкого, угловатого, грубого, насмешливого, злого, агрессивного. Он всегда очень спокойный и внимательный. Он кажется стеснительным и нелюдимым, при этом, разговаривая, смотрит прямо в глаза, хорошо открыто улыбается. Для парня в его внешности и поведении просто непозволительно много женственности, а вместе с женственностью чувствительности, его хочется гладить по щеке, говорить всякие приятности, играться с ним, как с котёнком.

Вот такой он и есть. Тихий милый скромный Тарафай. Совсем как девочка. Совсем не такой, как другие.

Помню, что когда в самый первый раз его увидела, сердце так и заколотилось – господи, что же с ним, таким, будет. А потом присмотрелась - к нему, к тому, как относятся и ведут себя с ним другие, и успокоилась. Не в России же, слава богу, живем, но в цивилизованном толерантном обществе, где принимают и уважают отличное от себя, другое.        

Жажда сбыться

Что я сделал для того, чтобы родиться в мысли, в представлении, а не быть недоумком, недоноском?

Мераб Мамардашвили

Иногда мне кажется, что причина моей внутренней неудовлетворенности кроется в отсутствии работы, которая нравится, ради которой хочется просыпаться по утрам, которая дает ощущение того, что тебя ценят, уважают, что ты делаешь что-то полезное, нужное. И мне бывает страшно от мысли, что такой работы может для меня и не найтись.

Но иногда мне кажется, что я подменяю понятия. Что страх не реализоваться в профессии уходит своими корнями в страх иного рода. Я знаю людей, которым посчастливилось заниматься тем, чем им нравится и хочется заниматься. Как правило, точно так же, как и мне, для того, чтобы чувствовать себя удовлетворенными, счастливыми, этим людям продолжает чего-то не хватать, кому денег, кому любви, кому семьи, кому славы. А что же происходит, когда у человека есть из перечисленного всё? Исчезают ли, наконец, неудовлетворенность, ощущение, что проживаешь свою единственную жизнь понапрасну, страх, что не делаешь того, что должен делать, живешь не так, как следовало бы жить?

Мне нравится приводить в пример Льва Толстого. Я знаю, что поздний Толстой многим не близок и не симпатичен, что был признан в обществе сумасшедшим, предан церковью анафеме. Однако сама ситуация с человеком, кто к пятидесяти годам достигнув всего, о чем только можно мечтать, так сильно вдруг пугается мысли о смерти, что всё приобретенное разом теряет для него какую-либо ценность, меня трогает и волнует. Ведь казалось бы, чего бояться пятидесятилетнему Толстому? Посажено уже дерево, выращен сын, построен дом, написаны «Война и мир» и «Анна Каренина», и яснее ясного, что жизнь свою прожил не зря, и даже в веках останется. Но Толстой боится, цепляется за одну-другую религии, философские теории, разочаровывается, выдумывает собственные, от которых сам же потом отказывается. А толчком ко всей этой сумасшедшей и отчаянной мыслительной деятельности – смерть. Не было бы смерти, так ли обязательно необходимо было бы искать смыслы происходящего? Знание о собственной конечности отличает от животных, обесценивает человеческую жизнь и тут же, напротив, придаёт ей особенную значимость. Вот я пришел в этот мир, вот я уйду из этого мира. Для чего?

В лекциях о Прусте Мераб Мамардашвили самым большим человеческим страхом называет страх не осуществиться, не статься, не сбыться. Задача и обязанность человека увидеть себя, своё положение и реальность вокруг себя такими, каковы они есть на самом деле. Цитируя Пруста, Мамардашвили говорит, что реальная наша жизнь не та, что есть сейчас или будет после, но та, что вне этой жизни. А значит, и осуществиться – это не то же самое, что осуществиться в профессии или семье, но статься, родиться как человек, пройти собственное испытание, путь, в результате которого, срезав привычное и устоявшееся, вынеся законы и нормы не из текстов и книг, но из своего же собственного опыта, приходишь к себе, реализуешь себя. Не эта ли самая жажда сбыться и заставляла Толстого действовать и искать, даже когда всё уже, казалось бы, найдено и сделано? Не этот ли страх не осуществиться в моем собственном страхе не смочь найти работу, не реализовать себя в отношении профессии?    

Из-за чего стоит жить

Ты – Божий ответ Иову. Знаешь, он показал бы на тебя и сказал: конечно, я делаю страшные вещи, но могу создать и Такую!

«Манхэттен», реж. Вуди Аллен

Один из корпусов The University of Auckland

Сегодня понедельник, мой выходной. В планах и мечтах – одиночество дома. Но не тут-то было. Торопясь с утра на работу, муж забыл свой пропуск, что стало весомым поводом отложить «Повелителя мух» и отправиться Диме на выручку в то самое место, которое я очень люблю, но в котором крайне редко бываю. Место, где работает мой супруг.

Вообще-то я тяжелый на подъем человек. Вспоминаю и думаю, что не была такой всегда, но чем дальше по времени, тем чаще выходам «в свет» предпочитаю одинокое времяпрепровождение дома на диване с книгой или фильмом. Концерты, выставки, театры, выступления и прочие культурно-развлекательные мероприятия только под настроение и очень-очень избирательно. Как в той песне к прекрасному фильму - я всё это уже видела.

Последние три дня у нас гостил бывший Димин напарник, с кем вместе работали на круизных лайнерах. Очень общительный, подвижный и, как говорят, с шилом в одном месте. Вначале в новинку мы оба с мужем не без удовольствия разделили его такую активную жизненную позицию. Однако выдохлись и сдались непростительно быстро, начиная уже со второго дня. «Ребята, вы что вообще никуда не ходите?» С ужасом представляю, какое у парня осталось от нашего образа жизни впечатление.

Иногда в подобные моменты я напоминаю себе Обломова или Емелю на печи. И вот мне начинает казаться, что надо больше ходить-интересоваться-двигаться, что я многое упускаю и недополучаю элементарно из-за своей лени. Но бывает, что кажется и обратное. Становится вдруг безумно жаль времени и сил на все эти развлечения и движения, которые, положа руку на сердце, лично мне редко приносят настоящее удовлетворение и наполненность. К чему себя обманывать – жизнь не праздник и не выходной, она скучная, однообразная, в какие цвета её не раскрашивай. Можно много путешествовать, много делать и успевать, менять партнеров, наряды, точки зрения и фотографии в фейсбуке. Станет ли жить интереснее? Мне не становится.

Вчера вечером под впечатлением от «Манхэттена» начала выдумывать собственный вариант списка «Из-за чего стоит жить». Вслед за фильмами Вуди Аллена (забавно, но четыре года назад, когда я впервые посмотрела «Манхэттен» и точно также взялась составлять свой список, первым тоже был Вуди Аллен) разместила Голдинга – раз уж я его читаю и он доставляет мне удовольствие – далее многих других хороших талантливых господ, перечислять которых не буду, а также по-девичьи - первые одуванчики, тихие разговоры c мужем... И вот сегодня мой список пополнился ещё на один пункт, вместивший в себя то самое, что чувствовала утром, когда прикрываясь «весомым» поводом, отправилась в то место, которое так люблю и в котором так редко бываю.

Вид на центр города с противоположного берега

Всё прекрасное редко. Как только что-то начинает повторяться изо дня в день, оно мгновенно теряет свою прекрасность. Я знаю и понимаю, каждый день в автобусе по дороге на работу Дима меньше всего думает о том, как красивы и гармоничны улицы-дома-деревья-горы-океан-облака вокруг него. На своей собственной дороге на работу я тоже редко об этом думаю. Но стоит однажды случайно и неожиданно сменить привычный маршрут, привычный настрой… И тут же "и стоило жить и работать стоило".

Ровно год

Забавно, что когда-то слово эмигрант носило для меня исключительно печальную окраску. В лучшем случае воображение рисовало либо грустного Бунина, вздыхающего о безвозвратно утерянной России, либо меланхоличного Бродского, кто так никогда и не увидел больше своих родителей. В худшем – удалых таксистов Нью-Йорка, разукрашенных проституток Наташ и успешных владельцев пельменных на Брайтон Бич, что были некогда на родине инженерами и учителями. Думаю, если бы лет семь назад кто-нибудь, предсказывая моё будущее, сказал, что из меня самой выйдет со временем самая настоящая эмигрантка, я бы расстроилась точно. Не такой жизни в то время я себе желала. Однако так уж вышло, что именно в этом эмигрантском направлении моя биография вдруг начала и вот уже ровно год как продолжает складываться.   

Не уверена, что когда-либо смогу внятно и чётко ответить на вопрос, зачем я уехала из России. Да и возможно ли из цепочки взаимодополняющих друг друга причин, совпадений и случайностей выделить одну-две-три главных? Чем дальше, тем больше я в конечном итоге склоняюсь к тому, что каждый человек несёт сугубо личную ответственность за собственные поступки, действия, упущенные или не упущенные возможности. Но ведь было же время, когда та же самая я и думала, и рассуждала иначе, с удовольствием, облегчением и чистой совестью, как мне тогда казалось, перекладывая всю ответственность за принятое нами решение на супруга Диму, что с детства мечтал уехать, ещё в школе увлёкся английским, окончил факультет иностранных языков, начиная со старших курсов с маниакальной тщательностью отслеживал иммиграционные изменения, выискивая возможные для нашего случая лазейки из страны. Так что рано или поздно наш отъезд, полагаю, должен был случиться. И жребий мой был брошен, как теперь кажется, задолго до получения заграничного паспорта или визы, но в тот самый момент, когда, не подозревая о мечтах и интересах будущего супруга, я обратила свой взор на худенького и скромного студента-филолога Диму. 

Кто ищет, тот найдёт. Способ уехать из ненавистной ему России нашёл и мой супруг, ткнув пальцем в маленькую, совершенно нам неизвестную, такую далёкую и, как тогда, из десятиметровой комнаты общежития Самарского государственного университета, в котором оба учились, казалось, землю обетованную Новую Зеландию. И вот я – чем ни жена декабриста - очень мало думая и ещё меньше сомневаясь, отправилась за любимым в прямом смысле слова на край света.

Не помню уже, как и почему так получилось, но год назад в наш последний день в России до аэропорта нас не провожал никто. Быть может потому, что был обычный будний рабочий день, и друзьям, и родственникам было не до нас; а быть может, все уже просто устали нас постоянно куда-то провожать, потому как ещё до отъезда в Новую Зеландию оба мы неплохо успели поколесить по городам и весям. Думаю, никто, включая нас самих, не отдавал тогда себе отчет в том, что мы можем уехать надолго или, что уж совсем казалось невероятным, навсегда, приятнее и проще было воспринимать всё происходящее как очередную нашу кратковременную авантюру. Да что там говорить, я и сейчас по прошествии года именно так всё и вижу, наивно полагая, что вернуть самих себя на прежние места можно легко и безболезненно, купив обратный билет. Разница, пожалуй, в том лишь, что вот, наконец, спустя год я начинаю постепенно задумываться и сомневаться, действительно ли такая моя уверенность справедлива и уместна.           

Радостно и смешно вспоминать свои первые впечатления от Окленда, города, что из невнушительного списка городов маленькой Новой Зеландии был выбран нами исключительно из практических соображений – самый крупный, самый многонаселенный, а значит, с поиском работы проблем должно быть меньше. Радостно, потому что воспоминания эти самые светлые, тёплые, эмоциональные; смешно от их необъективности, поверхностности, наивности.

В Новой Зеландии нас никто не ждал, никто не подыскивал нам загодя уютное дешевое жильё, не договаривался насчет работы или хотя бы подработки, у нас не было в Окленде ни одного знакомого или на худой конец знакомого знакомого, а про количество привезенных с собой денег даже вспоминать смешно – с такими средствами не только на постоянное место жительства, но в двухнедельный отпуск не отправляются. Прибавить ко всему перечисленному наши подозрительные специальности – Дима филолог английского языка, а я русского, вот вам и лучший наш портрет - два молодых неразумных, но поразительно упрямых авантюриста, первый из которых отправился на край света за детской мечтой, вторая - за первым.

Честно говоря, мне и самой верится с трудом, но несмотря на количество выплаканных слёз, бессонных ночей и казавшихся неразрешимыми ситуаций, я до сих пор всерьёз так ни разу и не пожалела о том, что оказалась в Новой Зеландии. Не потому, что, как впоследствии выяснилось, тут комфортнее, теплее, лучше зарплата, качественнее условия жизни и супруг мой, устроившийся в итоге на работу своей мечты, наконец-то счастлив. Но потому, что о трудностях, как тех, что уже позади, так и тех, с которыми ещё предстоит столкнуться, не жалеют. У нас здесь по-прежнему много проблем, они появляются одна за другой ещё быстрее, чем успеваешь о них подумать. Не больше ли даже, кажется мне иногда, чем было там, в России, где по всем показателям так трудно и непросто жить?

Дома и стены помогают. Вне дома помоги себе сам. Мне представляется, что попав в чужую страну, я увидела себя, наконец, во всех подробностях, со всеми недостатками, комплексами, внутренними проблемами. Я увидела себя очень русской, очень высокомерной, несамостоятельной, трусливой и неуверенной в себе. И чтобы выжить со всем этим букетом характеристик в новой среде, которая по определению не моя, а потому ничего мне не должна, но которой я в свою очередь должна так много, чтобы хоть как-то её к себе расположить, нужно было начинать что-то с собой делать, как-то себя менять. Чем, находясь в Новой Зеландии вот уже год, продолжаю старательно и верю, не безрезультатно, заниматься.     

             

             

Little India

Вышли с Димой перед сном свежим воздухом подышать, а попали в самый эпицентр праздника. На главной площади Окленда пела и плясала Индия. Как назло, я оставила дома очки, а потому, сколько ни щурилась, разглядеть цветастые прыгающие фигурки на сцене не могла. Муж, недолюбливающий подобные мероприятия, принялся уже тянуть куда потише, к морю. Мне же, напротив, музыка показалась вдруг настолько зажигательной, голоса звонкими и мелодичными, а лица вокруг счастливыми, что вбила я себе в голову во что бы то ни стало пробраться вплотную к сцене и разглядеть в деталях и красках зрелище, вызывающее столь бурный прилив эмоций у толпы.

Посадила супруга на скамейку под деревце и вперёд. Протиснулась в самый первый ряд, задрала повыше голову, втянулась и сжалась, чтобы танцующие справа и слева индийцы ненароком не задели, замерла - смотрю, слушаю.

Я никогда не была особенной поклонницей Индии. Запах карри переношу с трудом, индийские сласти по мне, так слишком приторные, индийские фильмы наивные, восточными танцами, как и танцами в принципе, никогда не увлекалась, петь не умею совершенно, индийская история и культура мне мало интересны, а индийский акцент смешит ужасно. К тому же я ни разу не была в Индии и никогда по-настоящему не дружила с индийцами. Так что же вдруг такое случилось, что стояла я, стояла, смотрела и слушала, слушала и смотрела, и вдруг… расплакалась.

Молодая ведущая в красивом красном сари выкрикивала в микрофон, как она счастлива жить в Новой Зеландии, как любит эту страну, как любит свою родную Индию и как рада видеть своих земляков, собравшихся вместе здесь, в центре Окленда, плясать индийские танцы и петь индийские песни. И толпа индийцев аплодировала и кричала ей в ответ. А потом выходили на сцену красивые мужчины и красивые девушки, в красивых расшитых нарядах, браслетах, с тюрбанами на голове, барабанами в руках. Как красиво они двигались, как красиво пели! И толпа собравшихся, добрая половина которых одета была в точно такие же наряды, двигалась с выступающими в такт, пела в один с ними голос. В то время как я, русская самозванка, стояла как статуя неподвижно и плакала, потому что хотела быть индийкой, быть частью большого единого, плясать и петь, и радоваться вместе со всеми ними.

Но ведь есть у меня и собственная страна. Такая большая, с такой замечательной культурой, со своей историей, талантливыми людьми. Почему же я не знаю до конца ни одной народной песни, почему распознав за границей русского, опускаю глаза и стараюсь проскользнуть незамеченной? Почему не хожу в русский клуб или русскую церковь здесь, в Окленде, почему мне скучно и грустно в компании большинства местных иммигрантов, с которыми успела познакомиться? Где же, куда подевалась вся наша народность, общинность, традиции, наша русская национальная идея?     

Знаю, что есть люди одиночки, чужие среди своих. Но если я одна из них, то почему так часто и до слёз завидую дружным, на этот раз, индийцам?

Там, где нас уже нет

Четыре года назад, когда Дима только-только выпустился из университета и устроился на свою первую серьёзную работу, а я оканчивала четвёртый курс, из студенческого общежития мы переехали в свою первую съёмную квартиру. Квартира была трёхкомнатная, для нас двоих просто гигантская. Поэтому, когда на кафедре объявили, что на лето к нам в университет учить русский язык приезжает группа американских студентов и их необходимо определить в русские семьи, мы с Димой изъявили желание взять к себе одного такого студента. Несмотря на то, что официально женаты мы тогда ещё не были, да и по возрасту – мне двадцать, Диме двадцать два – на семью мало тянули, преподаватели пошли нам навстречу, поручив американца Гари, которого было наказано вкусно два раза в день кормить и по возможности всячески развлекать.

Гари был нашим ровесником, родом из Техаса, с вполне приличным уровнем русского языка. До приезда к нам он уже успел побывать в России дважды, однако провинцию видел впервые. В общем и целом Россия Гари, конечно, нравилась, над русским языком он корпел с большой усидчивостью, у себя в университете писал научную работу по Пастернаку. Мы же с Димой, напротив, в то время спали и видели, как из России уезжаем, Дима не прекращал повторять, что русский уклад жизни не для него, а я в рамках курсовой работы анализировала романы не кого-нибудь, но американца Генри Миллера.

Помню, как вечером на даче, куда мы привезли нашего иностранного гостя знакомиться с особенностями русского отдыха, Гари предсказывал мне, что, если из России я всё-таки уеду, именно этого всего мне очень будет не хватать. Под «этим всем» он разумел моих бывших одноклассников, что, слегка уже охмелевшие, пели под гитару Шевчука и Цоя. Пели они, конечно, так себе, да и сам репертуар на тот момент был уже порядком устаревший. Однако Гари пребывал в искреннем восхищении и восторге. Он и в блоге описывает всё так, будто поучаствовал в чём-то исключительном.  

Блог Гари, что вел он в то время с целью информировать своих американских друзей и родных о том, что с ним происходит вдали от дома, я и раньше уже читала, но перечитав сегодня снова, впервые как-то чересчур расчувствовалась. Вспомнила нас с Димой другими, окруженными друзьями и событиями, которыми так восхищался в своё время Гари. Удивилась тому, какое большое количество людей, которых описывает Гари, было в то время вокруг нас обоих и как мы уже почти привыкли жить без людей сейчас. Вспомнила, как часто собирались с друзьями в той нашей большущей квартире, на оплату которой уходила вся Димина зарплата целиком. Как все дружно хотели путешествовать и не жить так, как все живут, как мечтали уехать из серой, грязной и скучной Самары, в которую приехал Гари, чтобы путешествовать и не жить так, как все живут.

Коул, один из одногруппников Гари, тоже американец и тоже влюбленный в Россию, сказал как-то раз в ответ на мои жалобы про то, как непросто в России жить: «Ну что за незадача, все мои лучшие русские друзья мечтают уехать в Америку, все мои лучшие американские друзья – в Россию!» На корявом русском его реплика показалась мне тогда очень смешной. И справедливой. Ну разумеется, хорошо там, где нас нет. Или быть может там, где нас уже нет.

Бессонница

Слишком много мыслей в голове, чтобы вот так просто взять и уснуть. Не осмелюсь сказать, что все эти мысли глупые и пустые, но большая их часть именно такова. Да даже и те мысли, что могли бы чего-то стоить, не во время и не к месту. Страхи, сомнения, обрывки чьих-то фраз и речей. Эпизоды из прошлого рождают возможные к самим себе варианты, которые уже невозможны, а значит бессмысленны. Бесконечные планы и мечты, мечты и планы, из которых и десятой доле, как показывает практика, не суждено сбыться. То, что называется внутренней суетой.  

В детстве у меня была кукла с меня, маленькую, ростом. В рыжем платье и с рыжими волосами. Кукла умела ходить, если правильно тянуть её за руку. А если тянуть не за руку, а за рыжие волосы, то у куклы открывалась голова. Как коробочка. А в коробочке ничего. Можно было при желании хранить там разные вещи или складывать мусор. А можно было просто в неё заглядывать и заглядывать, всякий раз убеждаясь, что там по-прежнему ничего.

  После трёх ночи, отчаявшись уснуть, я обычно делаю вот что. Сажусь на кровать и тяну себя за волосы. До тех пор, пока голова не откроется, как коробочка. Затем слегка склоняю набок непокрытую свою голову, и из неё тут же начинает сыпаться всяких хлам. Мысли-пустышки, мысли-игрушки, бездарности, бессмысленности, уродцы, с оторванными руками или ногами. Вперемешку с некоторыми ценными вещами, разумеется. Вот только по факту оказывается, что ценного не так уж и много, по пальцам пересчитать. Когда вперемешку с пустышками, кажется больше. Приходится сортировать. Всё ценное откладываю в сторону, протираю тряпочкой и убираю в шкаф. Не то, чтобы оно не нужно мне было, просто не во время и не к месту. А вот от хлама надо избавляться. Складываю его в целлофановый пакет, утром буду выходить из дома, выброшу в мусорный бак.

И вот в моей коробочке нет больше никаких вещей, ни нужных, ни лишних. Моя коробочка пустая. В неё теперь можно заглядывать и заглядывать, всякий раз убеждаясь, что там по-прежнему ничего. Но и это ещё не всё. Провожу пальцем по внутренней её стенке. Сколько пыли! Видела бы мама! Аккуратно влажной тряпочкой протираю внутренние стенки своей головы. Уже намного лучше, намного спокойнее, намного легче. Но и это тоже не всё. Остался затхлый запах. Запах давно не проветриваемого помещения, въедливый запах некоторых некачественных мыслей-пустышек, игрушек, бездарностей, бессмысленностей и ещё бог знает чего. Нужен свежий воздух.

На балконе тишина. Внутри меня тоже тишина. Воздух чистый, свежий, прохладный. Странно, ведь я ещё и спать не ложилась, а усталости никакой. Усталость прошла вместе со всеми ненужными и нужными мыслями. Моя голова чистая, свежая и совершенно пустая. Ну наконец-то меня ничего не беспокоит и не тревожит! Вся целиком я сконцентрирована на том, что происходит вокруг меня, никогда ещё у меня не получалась так концентрироваться на происходящем, что-то постоянно мешало, отвлекало, и вот, наконец, не мешает и не отвлекает ничего. Я наблюдаю за тем, как восходит солнце. Я никогда ещё не встречала рассвет здесь, в Новой Зеландии. За домами, магазинами я разглядываю краешек океана. Я слышу, как издалека всё громче и громче начинают кричать птицы. И этот крик, и этот свет через мои глаза, уши, рот легко и быстро заполняет освободившееся пространство моей коробочки. Мне кажется, что я очень счастлива. Мне больше не нужно понимать, в чём смысл моей жизни. Потому что смысл моей жизни во мне самой. Наверное, всё это время я очень глубоко спала.   

О снобизме

Из разговора с одногруппницей-иностранкой

- Знаешь, Мария, а ведь ты совсем не такая, какой казалась мне вначале.

- А какой я тебе казалась?

- Снобкой.

- Но почему??? Разве я не общительная, не улыбчивая, не доброжелательная к людям?

- Да ты такая, вот только твоя общительность тебя и подводит.

- Можешь пример привести?

- Ну, скажем, помнишь на одном из первых занятий ты ни в какую не верила, что среди колумбийцев есть голубоглазые и светловолосые. Ты так настаивала на своей правоте, как будто всю жизнь в Колумбии прожила. Может быть, ты ничего плохого и не имела в виду, но создалось впечатление, что голубоглазые - это какие-то особенные люди, и, скажем, латиноамериканцы просто не имеют права ими быть. Мы, колумбийцы, переглянулись тогда, мол, что она о себе думает!

- Да разве я это имела в виду? К тому же я до сих пор… хм, ну ладно, а другой пример?

- Или вот хотя бы с учителем Эдсоном. Помнишь, на занятии зашла как-то речь о проблемах сексуальных меньшинств? Эдсон ещё рассказывал про своего знакомого-гея, которого никто и никогда не видел идущим за руку или, тем более, публично целующимся с его партнёром. И конечно, ты не удержалась и давай засыпать его вопросами, а почему парню с девушкой можно за ручку ходить, а двум парням нельзя? Почему одним петь и даже кричать о своей любви разрешается, а другим по углам всю жизнь прятаться? Дискриминация! Неуважение! Караул! Эдсон в ответ даже оправдываться принялся, мол, он человек пожилой уже, несовременный. Я сама твои взгляды в этом вопросе быть может и разделяю, но зачем же так настойчиво, яростно?

- Всё, поняла. Действительно, что-то я палку перегнула тогда. Так это, по-твоему, и есть снобизм?

- По мне так самый настоящий. Но только не в твоём случае. Была бы ты снобкой, стала бы разве я с тобой общаться? Я этих снобов на дух не переношу! А ты… ты просто чересчур бываешь разговорчивая, сначала говоришь, а потом думаешь. Со временем, дай бог, пройдёт.

Из приватной беседы с Пэт, новозеландкой-маори, преподавательницей английского языка

- Конечно, Новой Зеландии нужны эмигранты, иначе экономика страны просто встанет, собственного населения никак не достаточно, к тому же многие из местных уезжают в Австралию, например. Вопрос в том, кого сами новозеландцы хотели бы видеть в качестве эмигрантов, а кого нет. Если говорить о национальностях, то моё мнение по этому поводу примерно следующее. Во-первых, я абсолютно точно за азиатов. Они трудолюбивые, дружные, благодарные, не высокомерные. Во-вторых, назову три страны, количество эмигрантов откуда я бы предпочла сократить. Это Штаты, Южная Африка и Саудовская Аравия. Объясню почему. Мне глубоко противен снобизм во всех его проявлениях. Так вот эмигранты именно из этих стран, по моим наблюдением, больше других им страдают. У американцев в крови считать себя впереди планеты всей и насаждать повсеместно свою культуру и свои верования. Белые южноафриканцы, эмигрируя, привозят с собой расистские убеждения в отношении темнокожих, что в эмигрантской и многонациональной Новой Зеландии просто недопустимо. То же самое и по поводу Саудовской Аравии, но только в отношении женщин.  

Филологическое

        Филфак, как известно, просто теплица для взращивания и процветания снобизма. Утонченные и начитанные филологические девы считают ниже своего достоинства не то, что заводить отношения, но даже и рядом стоять с молодым человеком, кто позволяет себе такое невежество и невоспитанность, как звОнит или дОговор. Сама помню, как при знакомстве умудрялась с первой минуты узнать, где мой собеседник учится, учился или собирается учиться, а минуте на третьей, какую книгу в данный момент читает. Ещё помню, как грозно негодовала, узнав, что какая-нибудь очередная отличница-выпускница филфака устроилась секретарём или менеджером, что казалось мне ниже достоинства филолога. Сейчас, когда сама я в неродной, но единственно для общения пригодной английской речи делаю ошибки направо и налево, читаю  в оригинале «Завтрак у Тиффани» потому как осилить на английском Гессе просто не в силах, а деньги зарабатываю тем, что работаю в сфере обслуживания, мне смешно и стыдно всё это вспоминать. Так же, как смешно читать рассуждения за жизнь нынешних студенток филфака, так похожих на меня саму, какой я не так давно была. Так же, как стыдно вспоминать некоторые высокомерные высказывания некоторых обиженных жизнью преподавателей-филологов, какой вряд ли сама уже когда-нибудь стану. Пока я училась, мне часто, очень часто приходилось слышать в качестве совета от людей со стороны, будь, мол, проще. Я до сих пор не согласна с тем, что так уж обязательно нужно быть простым человеком. Однако же о том, что хорошо бы изо всех сил стараться быть толерантнее, мягче, добрее, я действительно всё чаще и чаще в последнее время задумываюсь.

Меланхолия

Life is only on Earth, and not for long

Lars von Trier

Мелкие радости чередуются с мелкими печалями. Счастье и горе – значительно реже, но тоже имеют место. И всё это на фоне мрачной тупой тоски без конца и края.

Сегодня на работу шла через кладбище. Перекошенные надгробья, стёртые имена, даты начиная с тысячи восьмисот. Кто-нибудь помнит сейчас этих людей? А если не помнит никто, то зачем тогда было их присутствие в этом мире?

Когда в первый и единственный раз побывала на могиле своей бабушки, удивилась и расстроилась, обнаружив вместо памятника простой деревянный крест. У всех могилы как у людей, ну что ж мы за семья такая! А папа в это время оправдывался, что она, мол, сама просила не огораживать её могилу и памятник не ставить.

Смешные и наивные претензии на бессмертие. Цветы, монументы, дети, внуки, ученики, красивые или ужасные поступки, талантливые голоса, картины, рукописи. Запомни меня, - шепчет пыль. Не честнее ли сразу, как моя бабушка, признать ничтожность и незначительность своего коротенького присутствия?

Через каких-нибудь пятьдесят лет больше половины из тех людей, кого я знаю, люблю, уважаю, кого каждый день встречаю на улице, кому сочиняю письма и о ком много думаю, не будет в живых. Через каких-нибудь сто лет в живых не будет нас всех. Умру я, пишущий эти строки, умрёте Вы, их читающий.

Жизнь такая короткая, предсказуемая, бессмысленная, что вот ещё немножко и додумаешься до того, а стоило ли вообще её начинать. Но ведь возможен и другой вариант развития мысли, когда крохотный отрезок жизни, утопая в бесконечности времени, приобретает вдруг особенную исключительность.

Тебе так мало отведено, тебе известен конец, чего же ты ждёшь? Твоё имя станет неразборчивым, тебя перестанут вспоминать дети, внуки, ученики. Поступки, голоса, картины, рукописи подвергнутся разрушению. За рамками жизни всё перестанет иметь смысл. Пытаться оставить себя в веках бессмысленно. Жизнь только здесь и сейчас.

Мелкие радости, мелкие печали становятся вдруг признаком того, что ты жив, ты живёшь. Счастье и горе приобретают ещё более исключительные значения. А у мрачной тупой тоски без конца и края, оказывается, потрясающе красивое название – меланхолия.

Посмотри, в каком красивом доме ты живёшь

Я живу в очень красивом месте, красивом городе, красивой стране. Если подойти к окошку гостиной и встать на цыпочки, можно увидеть краешек океана. Если на ночь не закрыть окно, утром есть вероятность проснуться раньше обычного под чириканье птиц. Если по дороге на работу смотреть не себе под ноги, а по сторонам, впечатлений нахватаешься на неделю вперед.

Какая, право, жалость, что на окнах гостиной у нас жалюзи, что форточку на ночь привыкла закрывать, а на работу никак не приучу себя выходить заблаговременно.

С восемнадцатого этажа отеля, где работаю, открывается панорама на весь Окленд. В первые дни у меня в буквальном смысле слова дух захватывало от столь впечатляющего зрелища. Стояла на балконе, делала вид, что отдыхаю, скромно дышу свежим воздухом. А саму так и подмывало, раскинув руки пошире, декламировать катерининское «Отчего люди не летают так, как птицы!» И возникало вдруг желание говорить с самим Богом, каяться и просить прощения за все свои роптания и недовольства, плакать и благодарить за то, что разрешил всё это видеть, позволил нам здесь остаться.

Вчера из сумасшедшего своего графика выкроила час на то, чтобы встретить мужа с работы – с момента его трудоустройства я так ни разу там больше и не была. А ведь это такое прекрасное райское местечко. Университет, утопающий в зелени, запах дерева в кабинетах, столик со скамеечкой во дворе, дабы в хорошую погоду обедать на свежем воздухе. Под впечатлением от увиденного задыхалась от счастья и гордости за супруга, а он в это время тихо и устало рассказывал о том, как было бы неплохо, если бы ему прибавили количество часов и в каком дальше направлении развиваться, сетовал на чувство опустошенности от исполненной мечты, размышлял об оставшейся неудовлетворенности и непонятно откуда вновь берущейся тоске.

Быть может, как только мы произнесем заветное «Остановись мгновенье, ты прекрасно», мы умрём. Быть может, неудовлетворенность – одно из лучших человеческих качеств.

Неудовлетворённость вечная, бесконечная. Если проанализировать ход моих мыслей в течение дня, сколько процентов займут в нём заботы, переживания, высосанные из пальца проблемы и расстройства?

Иногда я не могу заснуть из-за того, что не успела доучить уроки или приготовить на завтра обед.

Иногда я просто кажусь себе ничтожеством.

Иногда ничтожеством кажутся люди вокруг.

Иногда слишком много думаю о собственной персоне.

Сколько процентов моих мыслей занимают мысли о прекрасном?

Сегодня спать лягу с открытой форточкой.

Momento mori

Окна отеля, в котором работаю, выходят на кладбище. В первый день открытие это меня поразило просто – ну, думаю, сообразили, где отель построить! Лучшего места для привлечения туристов в целом Окленде не найти, осталось только в стоимость номера дополнительную плату за живую похоронную музыку включить! Однако напрасно, как позже выяснилось, я в тот момент так злорадствовала. Во-первых, место действительно хорошее, центр города, отовсюду рукой подать; во-вторых, с восемнадцатого этажа отеля весь город, опоясанный океаном, как на ладони видно, так что разглядывать маленькое кладбище, пусть и у самого подножия, никому и в голову не придет; и, наконец, в-третьих, кладбище, разумеется, нерабочее, закрыто было ещё в конце 19-го века и сейчас существует как памятник тем людям, кто город этот когда-то основывал и строил, а теперь мирно в самом его сердце почиет.

Разглядывать выцветшие от времени надгробия отправилась сразу же по окончании первого своего трудового дня. Процесс созерцания могильных плит на разных людей, как известно, действует по-разному - кто-то успокаивается, кого-то жуть берет. В моем случае подобное времяпрепровождение помимо живого человеческого любопытства вызывает нечто смутно напоминающее священный трепет. Тот, что возникает у любого нормального человека в момент, когда мысли его обращаются к единственному несомненному и неоспоримому из всех людских знаний – знанию о неизбежности собственной смерти.

Направо надгробие, налево надгробие, на каждом - наполовину выцветшие, наполовину стёртые, неизвестные, ни о чем не говорящие имена, даты, признания в любви, клятвы в вечной памяти скорбящих близких и друзей, в таких же могилах ныне покоящихся. История, как обычно, умалчивает детали, однако фантазию человеческую этим разве остановишь -  из обрывков скудной информации с могильных плит легко и быстро собираются и складываются сюжетные линии судеб некогда существовавших людей.

Так вот, согласно одной из таких историй, жил в новозеландских краях без малого двести лет назад некто иммигрант Смит – одногодка нашего Лермонтова. И зачем только понадобилось англичанину Смиту плыть в столь далекие и отличные от цивилизованного мира, заселенные аборигенами, мало кому известные новозеландские земли? И как посмел англичанин Смит спустя не так много лет после столь трудного, полагаю, многомесячного путешествия из родной Англии так нелепо, неожиданно и страшно погибнуть при пожаре в выстроенном собственными руками доме в одно мгновение с женой своей, молодой дочкой и маленьким сыном? Нашел ли англичанин Смит смысл всего с ним произошедшего на дне своей новозеландской могилы, рядом с которой – к чему и почему? – оказалась вдруг никакого к этой истории отношения неимеющая я, которая из России и века двадцать первого.

Одна моя университетская преподавательница любила рассказывать о мудром византийском обычае, согласно которому царь, восседая на престоле, в одной руке обязан был держать мешочек с человеческим прахом, призванный ему же напоминать о смертной его природе. И вот думаю я, разве имело хоть какое-то значение, чей именно прах в том мешочке хранился – отца того царя, раба ли его или любого другого человека? Нет, конечно - важен был сам момент напоминания. Равно как и в случае с тем кладбищем, что в центре города. Равно как и в случае с тем Смитом, что мне не брат, не сват, но такой же, как и я, смертный.

Неностальгические настроения

Не говори так, это же твоя Родина! – не понимает мама. И я тоже не понимаю, откуда этот страх, ненависть, отвращение к стране, в которой я родилась и выросла? Разве это нормально бояться возвращения туда, где твои родители, друзья, школьные и университетские преподаватели, где ты выросла, выучилась, вышла замуж? Большое видится на расстоянии. Казалось бы, сейчас я на достаточном расстоянии, чтобы посмотреть на ситуацию со стороны, правильно расставить приоритеты. Казалось бы, теперь я знаю не понаслышке, как трудно адаптироваться на новом месте и играть по чужим правилам. Сколько раз я задумывалась над тем, стоит ли моя игра свеч. Сколько раз я приходила к выводу, что не стоит. Почему же я так не хочу возвращаться в Россию?

Неужели ты совсем не скучаешь по дому? – спрашивает сестра. А разве есть у меня в России дом? Есть квартира, в которой я выросла, есть родители, живущие в разных городах и не общающиеся друг с другом, есть сестра, которая скоро замуж выйдет. Дома в России у меня нет, он есть в моих воспоминаниях, в том времени, которое прошло, а значит всего, что когда-то относилось к нему, уже не существует. Дом, по которому я скучаю, был домом моих родителей, семьей, в которой я росла, частью которой себя чувствовала. Что осталось теперь от этого дома? Двое выросших детей и два несчастных запутавшихся в своих жизнях взрослых. Это не мой дом, мой дом ещё предстоит строить и выстраивать, однако, как бы это ни было горько, фундамент, доставшийся мне в наследство, годным для его строительства я не нахожу.

Там ты навсегда останешься чужой! – печалится за меня бабушка. И я даже не пытаюсь объяснить ей, насколько чужой я чувствую себя в родной своей стране. Толпа русских людей  - в супермаркете, на вокзале, в метро, на остановке, где угодно -  самый страшный образ, стопроцентно действующий в случае внезапно возникшего ностальгического настроения. И это притом, что я никакой не мизантроп, а людные места и новые знакомства мне всегда нравились. Когда была маленькой, рисовать людей было моим любимым занятием. На одном альбомном листке умещала их с десяток – один  танцует, второй задумался, третий четвертую за косичку дергает. Но то были люди – в толпе жителей Окленда я и теперь их встречаю – разных национальностей, с разными выражениями лица,  разными эмоциями и в разных одеждах. Толпа русских людей – это нечто совершенно другое, одинаково серое, тупое, злое, агрессивное. Каждый из них по отдельности, быть может, не так уж и плох, но только не все вместе. Если они вместе, я их боюсь, опускаю глаза и стараюсь идти как можно быстрее, лишь бы только никого не задеть и ни на ком взгляд нечаянно не задержать. Я не могу и не хочу чувствовать с этими людьми ничего общего.

Где родился, там и пригодился, - гласит русская народная пословица. Да я и рада бы хоть где-то и на что-то в жизни этой сгодиться, вопрос лишь в том, так ли нужна я своей родине со столь мрачными в отношении неё настроениями? Любить русскую культуру, русский язык, русских писателей и философов, также как и родителей своих не перестану и на северном полюсе. В остальном – извиняйте, такая уж из меня странная русская вышла, со странною к своему отечеству любовью.

10 лет назад

10 лет назад мне было 14 лет, я жила с папой, мамой, младшей сестрой и бабушкой в городе Ульяновске и училась в 8Б классе. У меня были две лучшие подруги Оля и Аня, и любимая классная руководительница Людмила Алексеевна. Каждый день я ходила в школу и каждый вечер делала уроки, все мои дни недели, предметы и учителя легко делились на любимые и нелюбимые, а следовательно, нужные и ненужные. Мне нравилось заниматься любимым и нужным и не нравилось, но приходилось делать нелюбимое и ненужное, чтобы жизнь мёдом, видимо, не казалась. Это были такие правила игры, оспаривать которые мне и в голову не приходило, и мне казалось, что так будет всегда.  

10 лет назад я страдала от несчастной любви, и вместе со мной страдали героини всех книг, песен и бразильских сериалов. Я сочиняла стихи с рифмой –тебя, -себя, -любя и рисовала портрет своего избранника на полях в тетрадках. Я горько плакала по ночам в подушку и каждое утро после очередного романтического сна просыпалась с твёрдой уверенностью, что мне воздастся за мои ужасные страдания и что счастье моё близко и возможно как никогда. Я была уверена, что именно эта моя любовь самая настоящая, самая искренняя и самая безграничная, и думала, что так будет всегда.

10 лет назад я уже знала, кто такая Наташа Ростова, и мечтала, наконец, узнать, кто такой Евгений Онегин, потому что была уверена, что все умные люди этого мира знают, кто это, и я тоже хотела быть умной. Мне нравилось читать, но я боялась в этом деле переусердствовать, всерьёз полагая, что ещё пара книг, и все интересное будет мною прочитано, и жить вдруг станет очень скучно. Когда однажды в библиотеке среди огромного выбора литературы я не смогла найти ничего для себя подходящего и потому взяла уже прочитанную книгу, то почувствовала себя очень несчастной и очень умной одновременно, и мне тогда показалось, что теперь так будет всегда.

10 лет назад я и понятия не имела, что за страна такая Новая Зеландия, где она находится и кто в ней живёт. Я не то, что за границей, но даже и в Москве-то никогда не была. Мне казалось, что путешествовать – привилегия очень особенных людей, это как дар или талант, которым бог награждает далеко не каждого смертного. Я знала пару таких привилегированных индивидуумов – родителей моих одноклассников, которые работали то ли пилотами, то ли инженерами в авиакомпании, и поэтому часто летали за границу. Дома у них было много диковинных сувениров, и когда на мой вопрос, что это и откуда, одноклассники называли неизвестные мне города и страны, я и не думала завидовать, потому что это было бы то же самое, как если бы я позавидовала людям, у которых глаза не голубые как у меня, а карие. Я нигде кроме как в Ульяновске не жила, а жить в Ульяновске мне нравилось, и я полагала, что так будет всегда.   

10 лет спустя я смогу написать и про своё сегодняшнее настоящее нечто похожее тому, что написала сейчас про себя десятилетней давности. Переживания, надежды и сомнения покажутся вдруг по прошествии времени наивными и смешными. И самой наивной и смешной будет, пожалуй, та неновая уже мысль о том, что именно так должно было быть всегда.  

Быть взрослым

Кто такой взрослый человек? Тот, кто рационально мыслит, отвечает за свои поступки и не пренебрегает своими обязанностями. «Ему 25 лет, а у него уже жена, двое детей, хорошая работа, стабильная зарплата, и родителям он помогает», - сказал как-то один мой знакомый про одного своего знакомого. Мне же в тот момент только и осталось, что глубоко вздохнув глубоко пожалеть, что не я жена, дитё или родитель того уникального знакомого. Всегда приятно пригреться где-нибудь рядышком с человеком взрослым и самостоятельным. Как грелось в «Превращении» Кафки у главного героя за пазухой любящее его семейство до тех пор, правда, пока он в жука не превратился и не стал вдруг резко никому не нужен.

Быть взрослым самому, не перекладывая этой обязанности на другого, разумеется, мало, кого прельщает. Однако когда вокруг других взрослых не остаётся, выбора тоже не остается. Всем, я так думаю, рано или поздно приходится сталкиваться с необходимостью становиться взрослыми. И счастливы те, у кого процесс этот происходит легко и безболезненно – окончил университет, устроился на работу, обзавёлся семьей, стало недоставать денег, устроился ещё на одну работу, влез в кредиты, повязал себя обязанностями и долгами, пустил корни так, что головой ни мотнуть, ни двинуться, ни пошевелиться. И вот стоишь ты, взрослый и радостный, дубом посреди садового участка и усмехаешься над яблоньками и вишенками тоненькими, которые, куда их садовник ни воткни, как ни полей и ни подкопай, не приживаются и всё тут.

Допустим, что среди этих деревцев есть те, кому не дано разрастись и произвести на свет потомство, однако есть, полагаю, и такие, кто может, но не хочет, противится, боится. Противится, потому что боится. Есть у меня одна подружка, с которой на круизных лайнерах вместе работали. Долгое время выбирала она между морем и семейной взрослой жизнью – принято считать, что возможность подобного выбора - исключительно мужская привилегия, ан нет, как видите. Дома у неё был любимый муж, хорошее образование, квартира, а на корабле работа в сфере обслуживания и свобода. Металась то туда, то сюда в течение трёх контрактов. На корабле по дому скучает, дома по кораблю. Выбрала в итоге, разумеется, дом. Сейчас работает по специальности, сделала ремонт в квартире, в выходные в кафе с подружками ходит. Муж и родня вздохнули с облегчением - слава богу, успокоилась, повзрослела. Сама же она втихомолку, особо не афишируя, по-прежнему продолжает лелеять мечту снова когда-нибудь вырваться из этой серой и рутинной жизни, которую все вокруг величают взрослой и правильной, которую так долго она для себя не желала и которой в итоге так и не смогла удовлетвориться.

У каждого человека есть перед этим миром свои обязательства, бежать от которых глупо. Никогда в своей жизни я не хотела быть перекати полем, а слово долг – будь то долг супружеский, материнский, нравственный или профессиональный -  не просто не вызывало во мне негативных эмоций, но наоборот, казалось всегда словом красивым и возвышенным. Раздавать чужие долги не хотелось бы, конечно, своя же ноша, как говорится, не тяжела. Так что же случилось со мной такого, что остановившись на пол пути, я испугалась и не могу, не хочу идти дальше? Я получила образование то, которое хотела, вышла замуж за того, кого полюбила, но когда дело осталось за малым – найти согласно своему образованию работу и родить ребенка, я до смерти испугалась, так и не сумев решиться на тот шаг, который многие делают даже не задумываясь. Я вбила себе в голову, что всё дело в стране, и задумала страну поменять, но из этого ровным счетом ничего не вышло, прижиться на новом месте не получается, меня снова все упрекают в невзрослости, и мне и стыдно, и грустно, и больно одновременно, как ребёнку, которого ругают за то, что в пять лет он до сих пор писается в штаны. Я хочу быть взрослым. Я боюсь быть взрослым. Я не умею быть взрослым. Возможно, я просто не до конца понимаю, что значит быть по-настоящему взрослым, и, что ещё ужаснее, позорно сомневаюсь в подлинной взрослости тех, кто хотел бы видеть взрослой меня.

Найти свой город

Космополит не тот, кто переезжает из страны в страну в поисках нового отечества, но для кого весь мир – отечество, везде светит одно и то же солнце, а место значения не имеет.  Кроме скитальцев-космополитов есть и другого рода скитальцы – поглощенные  идеей найти СВОЙ город, то есть то особенное и единственное место на земле, которое бы максимально отвечало их духовным запросам.

Часто приходится слышать от друзей и знакомых фразы в духе «здесь очень красиво, но я чувствую, что это не мой город» или «как только приехал, сразу понял – мне место здесь и нигде больше». Свой внутренний голос нужно слушать, конечно, но когда речь заходит о первых впечатлениях и эмоциях, лучше семь раз проверить, как мне теперь кажется. Помню, когда в свой первый и единственный раз оказалась в качестве туристки в Париже, мысль о том, что именно здесь я хочу жить и умереть, прямо-таки оглушила меня. Однако никаких возможностей воплотить свои идеи в жизнь ни в тот момент, ни позже судьба мне не предоставила, а самостоятельно их искать не возникло даже и мысли. По прошествии времени случайно натыкаясь на фотографии и картинки Парижа, о том своём порыве даже и не вспоминала, хотя, разумеется, восхищаться красотами города это мне никак не мешало. Что ж, наверное, тогда в Париже я ошиблась и Франция вовсе не та страна, в которой мне следовало бы быть.

Чтобы понять, твоё это место или нет, нужно в этом месте не просто побывать, но и какое-то время пожить. Так всем всегда разумные люди говорят и советуют. Если по приезде удается быстро и легко найти работу, обзавестись хорошими друзьями, ассимилироваться под местных жителей, то город, получается, твой, а нет - значит, ошибочка вышла. К сожалению, быстро и легко в жизни мало, что бывает. Учиться на филологическом факультете, транскрибируя Пушкина и переводя с древнегреческого, тоже было нелегко. Но как со временем выяснилось, то были трудности совсем нетрудные. Одна моя преподавательница по этому поводу любила цитировать украинского философа с весёлой фамилией Сковорода, произведшего на свет любимый афоризм всех ленивых студентов: «Трудное не нужно, нужное - не трудно». Как ни крути, но в смелой этой фразе достаточно мудрости. Когда что-то долго и упорно не получается, неплохо бы задуматься о причинах, а главное о том, насколько то, что не получается, тебе в принципе необходимо.

Приехав в Новую Зеландию в поисках своего места под солнцем, первое, что я сделала -  искренне и с готовностью поверила, что именно это моя страна. В последнее же время всё чаще думаю, а моя ли? Я не скучаю по России, но я скучаю по ощущению собственной значимости и востребованности, которого в Окленде у меня нет. Те работы, на какие я в принципе могу здесь претендовать, исходя из своего образования и уровня языка, меня не устраивают и устроить не могут, потому и относиться к ним получается лишь как к чему-то временному и несерьёзному. К пейзажам за окном глаз быстро привык, а доброжелательность и улыбчивость людей вокруг, когда у самой кошки на душе скребут, всё чаще лишь раздражает. Так мой ли это город? И не теряю ли я здесь время даром?

Одна моя подружка, тоже путешественница и скиталица, пожаловалась как-то, что ей порядком поднадоело уже выдавать свои ошибки за опыт и менять работу на работу, вместо того, чтобы заняться наконец делом. Дело! Звучит захватывающе! Там, где есть для тебя дело, там, должно быть, и твой город. В Окленде нет для меня дела точно так же, как и дела до меня Окленду нет. Найду ли я себе, наконец, дело, вернувшись на родину?

Марсель Пруст на вопрос популярной в своё время анкеты, где вам хотелось бы жить, ответил, что с удовольствием жил бы в стране своего идеала.  Марселю Прусту в то время было немного немало тринадцать лет. И как тут ни признать справедливость и глубину мыслей этого ставшего впоследствии гениальным мальчика, осознавая в свои собственные двадцать четыре, как много ещё в этой жизни предстоит понять и принять.