Главное достижение 2012 года

Странное дело, но когда думаю о достижениях уходящего года, а последние дни декабря подобные мысли не могут не провоцировать, все важные события и деяния, что так радовали и вдохновляли, теряют вдруг свою важность. Ушла с одной работы, не определилась с другой; начала учиться, смутно представляю, куда в конечном итоге моя учёба меня приведёт. Родные далеко, друзья потерялись, личная финансовая неустойчивость по-прежнему беспокоит. Но не буду наговаривать, год 2012 был бесспорно хорошим, просто нужно расставить правильные акценты, сделать справедливые выводы. Много начатого, много недоделанного, старые сомнения и страхи одновременно с юношеской уверенностью, что впереди много-много времени и всё ещё будет. Вместе с тем есть один пунктик, не бывший до сих пор замеченным и по заслугам отмеченным. Как-то выпал он из виду, затерялся и только вчера вечером за очередной начатой книгой осенил меня и обрадовал. Я ЧИТАЮ.

В пять лет я научился читать. Ничего более важного в моей жизни так и не произошло.

Марио Варгас Льоса, писатель, нобелевский лауреат

Что осилила в уходящем году. English only

В свои двадцать пять я научилась читать по-английски, есть ли что-то важнее, когда живёшь и планируешь свою жизнь в англоговорящей стране? Когда я говорю читать по-английски, то не имею в виду тексты из учебника, адаптированные рассказы, детские сказки, журнальные статьи, маленькие повести. Всё это я читала и раньше со словарём и ощущением себя немножко инвалидом. Как будто сидишь на диете и вместо мяса и овощей ешь одну овсяную кашу. Или торопишься на ходулях, не в состоянии откинуть их куда подальше, чтобы добежать босиком. И только в уходящем 2012 я перешла наконец на художественную литературу серьёзнее, стала реже пользоваться словарём, выбирать книжки побольше и посложнее, забываться зачитываясь, когда язык на котором читаешь, перестаёт иметь решающее значение, и спустя некоторое время требуется усилие, чтобы сходу сообразить, читал ли ты этот текст на английском или русском. Ощущения чудесные, как будто приоткрыл и заглянул в настоящий, а не переведенный или пересказанный кем-то англоговорящий мир, расчистил дорогу, по которой легче и быстрее теперь шагать. Вероятно, в конечном итоге это и есть самое главное моё достижение уходящего года. Всех с наступающим, серьёзных и важных достижений в 2013! 

Что почитать из местного

По моим наблюдениям новозеландскую литературу плохо знают не только приезжие, но и сами новозеландцы. Не потому что не читают – в книжных магазинах и библиотеках всегда людно и выбор приличный. Но нет пророка в своём отечестве - я так ситуацию для себя определила. Местное традиционно уступает заграничному и иностранному. “Да что у нас, вот в Европе, там литература!” Тем не менее, пока есть время и возможность, продолжаю открывать для себя интересных новозеландский авторов. Вот парочка из последних.

О Патрисии Грейс рассказала научная руководительница на просьбу порекомендовать кого-нибудь из маорийских писателей. Назвала ещё нескольких, но подчеркнула, что Грейс любимая, потому с неё я и начала. Сейчас Грейс семьдесят пять, пик популярности пришелся на 70-80е, когда она стала первой женщиной-маори, кто писал про маори, и была удостоена множества престижных наград. Пишет на английском, вставляя маорийские словечки, непереводимые реалии, строки из песен, что несмотря на некоторое неудобство в начале чтения, очень здорово воспроизводит атмосферу маорийской культуры и быта. Слог отличный, читать легко и приятно, быстро вживаешься в предлагаемые истории и судьбы. В целом похоже на нашу деревенскую прозу, таких писателей как Астафьев, Распутин, Шукшин. Противопоставление городского и деревенского укладов жизни, семейные ценности, любовь и дружба, проблемы самоидентификации. Мне также понравилось, как в одном из интервью на замечание, что уж слишком положительные её персонажи-маори, Грейс ответила, что прототипы её героев из жизни, что опустившихся маори в новозеландской литературе и истории без неё достаточно и что стереотипы следует разрушать. По образованию Грейс учительница английского как иностранного, и у неё семь детей.

  С Кристианом Стедом познакомилась ещё в свой первый год в Новой Зеландии, читаю третий по счёту роман и даже присматриваюсь к нему в качестве объекта научной работы. Родился и живёт в Окленде, писатель, поэт и публицист, профессор, до середины восьмидесятых преподавал английскую литературу в нашем университете, сейчас на заслуженном отдыхе, тем не менее продолжает активно писать - буквально пару месяцев назад вышел его новый роман. Интересно, что несмотря на бесспорные заслуги перед отечеством (множество художественных и теоретических работ, заграничные награды и звания), родина Стеда  не очень-то любит за злой язык и в частности выпады против феминисток и маори, что из уст белого мужчины особенно  высокомерны и не простительны, конечно. Как бы то ни было, произведения у него прекрасные, красивый богатый язык, живой юмор, яркие метафоры, чёткая продуманная структура. Герои – местная интеллигенция, писатели, художники, учителя, библиотекари, студенты. Их взаимоотношения друг с другом, государством и собственной совестью. Разные характеры, разные судьбы. Повествование кишит названиями улиц, зданий, окрестностей Окленда и прочих новозеландских реалий, историческими вперемешку с вымышленными событиями и людьми, что особенно интересно узнавать и угадывать – а здесь я был, а это я помню. 

Размышлительное воспитательное

И кота можно приучить читать

Мне радостно, хорошо, спокойно, интересно и хочется жить. А всё потому, что с некоторых пор у меня снова появилось свободное личное время, что можно тратить по собственному усмотрению. В течение семестра его почти совсем не было, что значит, не было возможности читать любую другую литературу, кроме литературы по программе.

И вот в связи с этим мне сегодня подумалось, как же человеку нечитающему и к художественным книгам равнодушному (а сколько таких вокруг!) всё это должно быть незнакомо и странно. Получать наслаждение от выдуманных кем-то историй, что никогда не случались. Вот, скажем, жил человек, чужой и незнакомый, не имеющий к тебе никакого отношения, о чём-то там думал в своей голове, а потом взял и написал книгу. Ладно бы ещё в этой книге он какое-то открытие сделал, что можно применить на практике, извлечь некую пользу, сделать всем хорошо. А иначе и писать было зачем? Все эти придуманные истории, люди, жизни - зачем? Зачем чужие душевные терзания, неразрешимые вопросы, своих разве мало? Заняться нечем, вот и пишут, и читают, на завод бы их всех, бездельников.

Но какая бы унылая неинтересная была моя жизнь без привычки читать. Страшно представить: бесконечные бытовые и прочие проблемы, самолюбования, одинаковая изо дня в день работа. Можно конечно путешествовать, общаться с людьми. Вот только на продолжительные путешествия не всегда хватает средств и не каждый из знакомых способен удивить и сообщить что-то новое.  

Мне всегда немножко жаль людей без привычки читать. И особенно детей и подростков, ведь именно в этом возрасте такая привычка закладывается. Так и хочется взять за шкирку какого-нибудь драчуна или хохотунью и встряхнуть хорошенько: “Дурак, знал бы ты, что теряешь, думаешь, и дальше будет много интересного и весёлого? Ни черта подобного, будут, в лучшем случае, рутина, пустые хлопоты, скука, одни и те же люди вокруг, одни и те же проблемы; в худшем - разочарования, предательства, болезни, смерти. Где будешь искать поддержку, спасаться от одиночества, черпать интерес к жизни, набираться ума, силы, мудрости?” А потом запереть на пару дней в библиотеке. Вот какой из меня педагог-воспитатель отличный.

Reading as a way to learn English

       Reading, however and whenever we do it, remains one of the nicest and most rewarding things anyone of any age can do.

Marilyn Duckworth, New Zealand writer

I had not read a single book in English before coming to New Zealand. Even though I already had a certain level of language I never bothered to do that. Someone might say that I am simply not a fan of books, but the funny thing is that I am and that actually was the main reason for not reading in a foreign language.

The idea of reading two books at the same time, one of which is a dictionary, still does not appeal to me. I’ve tried several times but have never succeeded, which means I’ve never finished the whole book or even when I did I haven’t been absolutely convinced if I had got the idea or missed more than I understood. Furthermore, there was the other tough question that had been disturbing me all the time. What is the point of reading if in jumping from a word to its explanation you can’t immerse yourself in the process of reading? So my conclusion was that as long as you didn’t have enough vocabulary and knowledge to read in a foreign language it was better to stay away from literature.  

The understanding of necessity to adjust not your level of language to a certain book but a book to your certain level came to me after discovering a huge amount of different types of literature for English learners in a New Zealand public library. That’s how I started to read in English.

My first books were series of English and American classics retold for non-natives and accompanied by audio, so you can read and listen simultaneously. That was undoubtedly easy reading and as long as you can choose a book according to your level you don’t need a dictionary at all as it’s not hard to guess the meaning of the unknown word or phrase from the context. My other great discovery was books that are not retold but written specially for non-natives, so the author used simplified language and avoided hard constructions. The difference between this kind of books and cheap bestsellers, which are also easy to read, is that the first ones are written for intelligent but non-native readers so despite the simplified English there are still worthy topics and unpredictable plots, while the second, as I see it, written by and for those who have no idea what good literature is.   

Later, not being a fan of any detectives or horror stories I passed over Agatha Christie and Steven King, who are usually quite successful among English learners, but got addicted to the tales as I’ve always had a strong feeling that despite the simplified language many of them are written not for children but for adults. My favourites still are curious Alice discovering new worlds and meanings, brave Dorothy suffering from her homesickness and clumsy Pinocchio dreaming to become a boy.

There was also a period when I started to read Russian literature in English. Firstly I felt guilty for doing that as there was no problem to find the same book in Russian. Everyone knows how translations can change the meaning so reading in a foreign language what is written originally in your native tongue seemed ridiculous to me. However, my attitude towards this point changed when I listened to the BBC learning English adviser who recommended practising this kind of reading for non-natives as it is much easier to understand the familiar structures, reality and context but still helpful in order to learn new vocabulary and develop skimming skills. That actually was true. Even if there were serious novels or theoretical works that I hadn’t read before in my own language, it was much easier to read compared to non-native authors. Moreover, I found it interesting to look through the Russian version after and check the work of a translator. As I expected there were enough examples when meanings were slightly or sometimes even dramatically changed, not just words or phrases but the whole sentences and even paragraphs were missing. It is obviously not easy to be a translator, but probably it is even harder to be a writer seeing how your work is losing its original idea.

As a result of all those experiments, after one and a half years in a foreign country I still feel like a disabled reader who can’t afford to read Dickens or Virginia Woolf in the original. However, I’m at least happy to develop this wonderful habit of reading in English which I didn’t do before and which is probably the best and most enjoyable way to learn, improve and enrich your second language. 

Whatcha reading?

Есть преступления хуже, чем сжигать книги. Например, не читать их. 

Иосиф Бродский

Надпись на витрине книжного магазина. Приятно, что Бродский

В библиотеке Оклендского университета огромное собрание русскоязычной литературы. Действительно огромное. Почти весь пятый этаж. Начиная с книг на древнерусском заканчивая Петрушевской и Сорокиным. Плюс основные литературоведческие работы. Плюс подшивки газет и журналов. Я уже не говорю про классику, которая есть практически вся. Когда в первый раз столкнулось со всем этим богатством, глазам не поверила. Бесконечные стеллажи книг, своих книг, а за окном океан, зелёные холмы и вечная весна. О большем и мечтать стыдно. Всё, что мне нужно, у меня есть.

Вот только ни одной русскоязычной книги ни в тот первый раз, ни после для вдумчивого домашнего чтения я так и не выбрала. Дело в том, что с недавних пор дала сама себе слово не смотреть фильмы и не читать на русском. Хотя бы какой-то период. В этом отношении, кстати, очень удобно, что книги в библиотеке стоят вперемешку с их переводами. Так что парочку русских авторов, пусть и в переводе, но я всё-таки осилила. Пэт на это лишь руками развела, она, напротив, многих иностранных писателей не знает и не читает именно по причине недоверия некоторым запятнавшим свою репутацию переводчикам. Вспомнилось попутно, как одна университетская преподавательница предлагала нам, студентам, гордиться и радоваться, что принадлежим к русской нации, уже хотя бы потому, что читать Достоевского и Толстого можем в оригинале. Ну что ж, зато слово сдержала.

По рекомендации Пэт читаю сейчас Джона Бэнвилла «Неприкасаемый». Современный ирландский писатель, любимый автор Пэт. Роман о британце, искусствоведе и гомосексуалисте, кто пятьдесят лет шпионил в пользу Советского Союза. По словам  Пэт, один из самых легко читаемых и простых в отношении языка произведений Бэнвилла. От себя уже добавлю, что язык действительно моментами распрекрасный, даже несмотря на то, что в другие моменты отдельные абзацы лично мне приходится перечитывать по два-три-четыре раза, наводить справки в интернете в отношении ряда фактической информации и, само собой, держать словарь всегда наготове. Вот такое нелегкое у меня теперь чтение. Зато радуюсь, что в оригинале.

А что же сейчас читает мой муж? Дима добрался, наконец, до «Портрета художника в юности» Джеймса Джойса. Дима читает вслух. Есть у него такая привычка, которая просто с ума меня сводит. Сама читать вслух я не люблю и не могу, хотя прекрасно понимаю, с точки зрения пользы английскому ох как это было бы хорошо. К тому же времени на то, чтобы наслаждаться тем, как читают другие, у меня совершенно нет - я же Бэнвилла читаю! Плюс слушать - это долго, пробегать глазами - быстрее. Однако, терпеливая, я молчаливо прощаю Диме его бу-бу-бу за моей спиной. Прощаю, потому что это ни кто-нибудь, но муж Джойс, а Джойс, для тех, кто с ним не знаком, не просто хороший писатель, но гениальный писатель, лучший в двадцатом веке.

 А что же сейчас читает Пэт? Не так давно Пэт попросила принести ей из библиотеки что-нибудь из русского современного. Всю голову себе сломала, чем же таким особенным её удивить. Крутилась вокруг Сорокина и Пелевина. Уже почти решилась на Петрушевскую. Полистала Веллера. В итоге остановилась на Татьяне Толстой. Сборник статей о России, русских, русской литературе, русских реалиях, перестройке, Путине. Сама проглотила в два присеста – ведь это же всё о нас, а значит, и обо мне. К тому же я бесконечно уважаю Толстую хотя бы за её «Кысь» и «Школу Злословия». Жду теперь мнения Пэт. 

Ну и логичный вопрос, а что читаете вы? Какую книгу посоветуете, какая любимая?

О предназначении человека

Не так давно один наш знакомый, кто, как и большинство состоявшихся в профессии молодых людей его возраста, очень уж хочет поскорее жениться, поделился результатом своих умозаключений о предназначении человека в мире, заявив, что главная, на его взгляд, функция, как женщины, так и мужчины – репродуктивная. И конечно мой славный супруг, обладатель пусть и небольшого, но всё же семейного стажа, принялся яростно убеждать знакомого в обратном. В том, что семья связывает, обязывает, что не сводится, в конце–концов, всё на свете к одной любви, что есть много других вещей, что это глупо и неправильно видеть счастье человека в жене, детях, здоровье и богатстве.

И вот шла я всё это время с мужем под руку и слушала, и думала, что нехорошо, наверное, при живой молодой супруге такие вещи вслух говорить, и что знакомый, который в сущности ничего о нас и нашей жизни не знает, и впрямь может подумать, что мы несчастливая пара и крайне не удовлетворены собственной совместной жизнью, и что хорошо бы мужу вечером об этом сказать, и что в сущности, какую бы тень на наши личные - в общем и целом вовсе не плохие - отношения подобные его рассуждения не бросали, супруг мой прав, и я сама в конечном итоге думаю по этому поводу то же самое.

Как-то раз на одном из занятий я рассказывала Пэт про книжку Тихона Полнера «Лев Толстой и его жена», которую сама не так давно прочитала. Рассказывала о том, как после пятнадцати счастливых лет семейной жизни Лев Николаевич, кто так много и хорошо в «Войне и мир» и «Анне Карениной» рассуждал про мысль семейную, пришел вдруг к выводу, что прожить остаток жизни и умереть он хочет наедине лишь с самим собой. Как со слезами и угрозами просил он развода у некогда горячо любимой своей жены, что родила ему тринадцать детей, переписывала по ночам его же рукописи, ни разу не обманула, не изменила ему. Как мечтал уйти в лес и служить одному лишь Богу. И как, наконец, на цыпочках глубокой ночью, пока супруга спала, в возрасте восьмидесяти двух лет убежал из дома, чтобы умереть в одиночестве, чтобы не видеть её рядом в последнюю минуту своей жизни.

И что же Пэт? Пэт посочувствовала Толстому, посочувствовала Софье Андреевне, согласилась, что семья – это, во-первых, не праздник, и, во-вторых, далеко не всё, что жизнь человеку предложить может. Рассказала про свой собственный брак, про то, каким хорошим преподавателем был её супруг, как много они путешествовали, как много читали и спорили, как перед смертью она возила мужа, на тот момент уже в инвалидной коляске, в Париж, как похоронила его три года назад.

И наконец уже на последней минуте занятия как будто бы между прочим Пэт заметила, что рассуждать так, как рассуждает в старости Лев Толстой, может, на её взгляд, тот лишь, кто знает о супружеской жизни не понаслышке, кому, как Толстому, в течение пусть пятнадцати лет, но посчастливилось жить в хорошем счастливом браке. 

Ночные дороги эмигранта Газданова

Среди графов и князей, университетских преподавателей, крупных ученых, выдающихся музыкантов и прочих представителей русской интеллигенции, выброшенных в начале двадцатого века за борт молодого пролетарского государства, в Париже прошлого столетия оказался никому на тот момент не известный двадцатилетний Гайто Газданов, нареченный впоследствии вместе с Владимиром Набоковым крупнейшим писателем нового поколения.

Как и большинство русских эмигрантов первой волны, молодой Газданов по приезде подрабатывал грузчиком, мойщиком паровозов, рабочим на фабрике. На протяжении долгого времени, уже после полученного в Сорбонне историко-филологического образования, водил такси - до тех самых пор, пока заработок от написания книг и статей не стал для него основным источником дохода, позволившим существовать без морально и физически изматывающих ночных подработок.

Наблюдения водителя такси за закулисной жизнью Парижа легли в основу автобиографического романа «Ночные дороги», написанного в 1941 году, когда одинокому, мало кому известному романисту Газданову было 38 лет.   

Сентиментальных иллюзий по поводу обитателей парижского дна у автора "Ночных дорог" нет и в связи с его положением не стороннего наблюдателя, но невольного участника им же описываемых событий быть не может: «раньше я был лучшего мнения о людях и несомненно сохранил бы много идиллических представлений, которые теперь навсегда недоступны для меня, как если бы зловонный яд выжег во мне ту часть души, которая была предназначена для них». Герои Газданова - проститутки, сутенеры, уродливые нищие, спивающиеся профессора, опустившиеся русские генералы, сумасшедшие, рабочие и официанты, с покрытыми непроницаемой плёнкой тупоумия глазами. Вся эта многообразная в своём уродстве панорама малосимпатичных образов представлена в романе с точки зрения сознания автора – человека тонкой душевной организации с набором моральных принципов и ценностей, одинокого, безответно влюбленного, лишенного родины и семьи, так же, как и возможности полностью посвятить себя любимому делу и призванию.

Отслеживая судьбы соотечественников за границей, Газданов наблюдает два типа эмигрантов того периода, а следовательно, и два возможных варианта их существования за рубежом. Первые – те, что, оказавшись вне родины, быстро и легко позабыли всё, что когда-то в университетах учили и что здесь, в новой для них среде рабочих, перестало вдруг быть ценно и для жизни необходимо. Такие русские с ходу переняли новые для себя правила игры, легко адаптировались и прекрасно вписались в новую действительность. Пример этого типа эмигрантов - Федорченко, который «был почти совершенен в том смысле, что всё, что мешает человеку в жизни, в нём отсутствовало в идеальной степени, - огорчения, печаль, сомнения, моральные предрассудки, мысли об этом ему никогда не приходили в голову».

Другой тип эмигрантов – напротив, люди высокой культуры и широчайших знаний, одаренные и по-настоящему образованные. Казалось бы, - рассуждает автор, - нельзя разве найти достойное применение их знаниям и способностям за границей, нет разве для них вне родины другого занятия, кроме как работать на фабриках или водить машины? Одну из причин невостребованности в Европе этого типа людей, Газданов склонен видеть в тенденции времени - невозможности практического, приносящего прибыль применения общих культурных знаний, которые в современном автору обществе, будь оно заграничное или советское, стремительно и безвозвратно продолжают утрачивать свою ценность.

Сложно представить, чтобы совместно с безрадостными рассуждениями такого рода в произведении существовали персонажи и герои, не с трагически искалеченными судьбами, но счастливые и удачливые. В Париже Газданова их быть не может - слишком многое в этом мрачном мире ночных дорог наводит на мысли, «о которых человек не должен никогда думать, потому что за ними идет отчаяние, сумасшедший дом или смерть».

 Остаться человеком в условиях нечеловеческих в романе удается одному только главному герою – тому, кто добр, разумен, честен и справедлив, кто, зарабатывая тем, что развозит по ночным притонам проституток и их клиентов, продолжает по-прежнему сострадать людям, стремится понять человека чужой среды и чужого происхождения, находит свободное время для занятий литературой и мыслей о вещах отвлеченных и вневременных.

Быть может, сформируйся талант эмигранта Газданова не на грязных улицах Парижа, но, как при его рождении и предполагалось, на просторах российской земли, в дворянской усадьбе деда, под многовековым дубом, посаженным прадедом, и присмотром мудрого отца-профессора, не был бы его гений столь угрюмым и меланхоличным. Быть может, неслучайно на протяжении "Ночных дорог" пьяный философ с именем Платон не перестает повторять, что бытие определяет сознание. Ну а раз определяет, то, получается, и смысла пенять на сознание, угрюмое и меланхоличное, нет никакого.     

Нет места лучше дома, когда мозги есть

История удивительных приключений Дороти в удивительной стране Оз благодаря стараниям Александра Волкова, на свой лад переписавшего знаменитую сказку американского автора, всем русским детям, так же, как и взрослым, хорошо известна. Сильный ураган, случившийся в Канзасе, подхватывает и уносит фургончик с Дороти и её пёсиком Тотошкой в прекрасную волшебную страну под названием Оз, где девочка обретает верных и преданных друзей в лице Страшилы, Железного дровосека и Трусливого льва, спасает местное население от двух злых волшебниц, разоблачает тайну великого и ужасного правителя страны Оз, после чего, счастливая, при помощи волшебных туфелек благополучно возвращается к себе домой.

Помню, что в детстве сказку эту очень любила, о приключениях главной героини знала все подробности, искренне ей сопереживала и, уж разумеется, никаких сомнений по поводу логичности или нелогичности поведения маленькой девочки, скучающей по дому и во что бы то ни стало желающей вернуться в родной Канзас, не возникало у меня никогда. Появились они совсем недавно после прочтения оригинальной версии книги Лаймена Фрэнка Баума «Удивительный волшебник из страны Оз».

И в русском, и в американском вариантах сказки, главная героиня живёт в плохих климатических условиях и воспитывается в очень бедной семье. Всё это, разумеется, не так важно и на ностальгические настроения девочки повлиять никоим образом не может – то, что у природы нет плохой погоды, а бедность не порок, понятно и ребёнку. Однако же на том, насколько в оригинальной версии книги климатические условия плохие, а семья бедная, Волков почему-то заострять внимание русского читателя не пожелал. Картина, которую рисует Баум, описывая Канзас, более чем мрачна и безысходна. Ни одного деревца, ни одного домика во всей округе. Земля – высушенная солнцем, серая, потрескавшаяся. Трава и та не зеленая, какой ей полагалось бы быть, но тусклая, выцветшая. В маленьком фургоне, краска которого давно выгорела на солнце, - плита, буфет, несколько стульев, две кровати и дырка в полу, куда семья прячется от частых свирепых ураганов. Но и это, согласитесь, полбеды в том случае, если у ребёнка есть любящие его добрые родители, которыми Волков одаривает свою маленькую героиню. Американцу Бауму, напротив, зачем-то обязательно понадобилось сделать и без того не шибко избалованную жизнью Дороти сиротой, живущей с никогда не улыбающейся тетушкой, глаза, щеки и губы которой давно потускнели и посерели от солнца и ветра, и неразговорчивым дядей Генри, вкалывающим с утра до вечера, не знающим, что такое смех и веселье. Единственная отрада в жизни Дороти – её пёс Тотошка – только он и не был серым среди всего, что окружало девочку.

В волшебной стране, куда волею судеб попадает маленькая героиня, цветы и растения удивительной красоты, роскошные фрукты, чудесные птицы, поющие чудесные песни, добрые гостеприимные жители и, главное, настоящие любящие и преданные друзья, которых у Дороти никогда раньше не было и с помощью которых девочка с успехом преодолевает все трудности и неприятности на своём пути. Так почему же с самого первого и до последнего момента несчастная сиротка Баума, которой впервые в жизни, можно сказать, по крупному повезло, не переставая хнычет и грустит по дому?

Примерно такой же вопрос задает Дороти её товарищ Страшила, искренне не понимающий, как можно желать покинуть прекрасную страну Оз, чтобы вернуться туда, где так уныло и серо, как описывает сама девочка. Реакция Дороти на столь логичную, казалось бы, реплику её друга превосходна! «Ты не можешь понять, потому что у тебя нет мозгов, - заявляет она Страшиле, - насколько бы ни был дом наш сер и уныл, мы, люди из плоти и крови, всегда предпочтём жить на родине, нежели в любой другой, пусть даже и очень прекрасной стране, потому что нет места лучше дома». Вот так бедная сиротка, не правда ли? Это вам не пафосные речи патриотов с высоких трибун, красноречие которых – появись возможность реального выбора – тут же находит аргументы в пользу точки зрения противоположной. Дороти по-детски искренна и честна сама с собой, она не выбирает, не приносит себя в жертву, она просто знает, что ей нужно и где ей быть необходимо. Зачем американец Баум так настойчиво подчеркнул эту патриотическую нотку в сказке? Почему русский Волков так намеренно смягчил её в своем варианте? Действительно ли момент этот был лишним, как посчитал наш соотечественник, или, быть может, именно в нём вся соль истории про девочку в волшебной стране и заключалась?

Что мог Страшила, мозгов у которого действительно нет, но которому так хотелось бы быть умным, ответить на столь эмоциональное выступление экставагантной чужестранки? «Конечно, понять этого я не в силах, - признаётся соломенное пугало, ставшее впоследствии, как мы знаем, мудрым правителем волшебной страны Оз, - знаю только, что если бы ваши головы,  как моя, были набиты соломой, вы бы все отправились жить в прекрасные страны, а ваш Канзас совсем опустел бы. Канзасу сильно повезло, что в нем живут люди с настоящими мозгами!»

Не так страшна ностальгия, как неведение

Чешского писателя Милана Кундеру  знала и с удовольствием читала и раньше, однако удивительно, что самый, пожалуй, эмигрантский из всех его романов  «Неведение» попался мне именно здесь и сейчас. Нашла его случайно на русской полке в нашей любимой публичной библиотеке, не без возмущения про себя отметив, что это единственный писатель-эмигрант среди остальных писателей, представленных в библиотеке на русском языке. А ведь, наверное, неплохо было бы русским эмигрантам Новой Зеландии знать и таких авторов, как Бунин, Газданов, Набоков, Аксёнов, Бродский, писавших на русском и о России, не являясь при этом её гражданами. Допускаю, конечно, что кто-то из них есть на английском, да и с развитием интернета любая информация доступна, так что было бы желание.

В «Неведении» Кундера о России не пишет, хотя в других своих романах о русских рассуждать любит, что и не удивительно - русские, как известно, к его стране во второй половине 20 века отношение имели самое прямое. Кундера пишет об эмиграции, о которой, будучи сам с 1981 года гражданином Франции, он так же, как и о русских, знает не понаслышке. Герои его романа – Ирена и Йозеф – такие же эмигранты, как и он. Подобно Одиссею, после двадцати лет скитаний они возвращаются на родину. И так же, как Одиссей, страдая вдали от дома, был счастлив вернуться в Итаку, так и они должны, по мнению окружающих, быть счастливы увидеть родные пенаты. Однако ничего подобного в их эмигрантских душах не происходит. Рассуждая, Ирена приходит к выводу, что именно благодаря тем 20 годами жизни вне дома она сумела, наконец, стать самостоятельной и сильной женщиной, независящей ни от матери, которая осталась в Чехии, ни от мужа, которого она похоронила по приезде в Париж. Ирена нравится себе такой, какая она теперь, она хотела бы рассказать о своей жизни в эмиграции подругам на родине, но те не желают её слушать, они вообще не желают ничего знать о том её времени вне родины. Им нужно, чтобы Ирена забыла, выкинула из памяти те 20 лет, только тогда она вновь сможет стать для них своей. Но выкинуть 20 лет жизни – это  как отрезать предплечье от руки, героиня Кундеры не может, не хочет и не будет этого делать.

Само понятие ностальгии автор объясняет, возводя его к каталонскому корню, означающему «неведение» – ты далеко, и я не знаю, что с тобой, моя страна далеко, и я не знаю, что в ней происходит. Тема памяти и её избирательности кажется Кундере для человека покинувшего родину много важнее пресловутой тоски «по родным березкам»,  которая лишь стереотип, и которую ни один из описанных им эмигрантов не испытывает. Память безжалостно стирает моменты, события и эпизоды нашего прошлого, искажает представление о том настоящем, которое вдруг перестало быть настоящим для нас. Вот чего, согласно Кундере, следовало бы бояться. Встретившись случайно в аэропорту с Иреной, Йозеф только делает вид, что вспомнил её, на самом же деле он не вспомнил, кто она, даже оказавшись в одной с ней постели. Случайный эпизод из прошлого, который Ирена неизвестно почему бережно в своей памяти сохранила, в памяти Йозефа затерялся навсегда, как затерялись в ней его собственные чувства и мысли, описанные им же в юношеском дневнике. С этой точки зрения неслучайно в романе появляется образ Миранды – никуда никогда не эмигрировавшей и лишь косвенно связанной с обоими героями, но интересной автору своим отношением с прошлым и своей памятью о прошлом.

Излюбленная манера повествования Кундеры – чередовать эпизоды из жизни своих героев с собственными философскими рассуждениями о вечном и непреходящем. Кроме развенчания стереотипов об эмиграции и ностальгии, попытки взглянуть на явления эти по-новому, автор, как и в других своих произведениях, в «Неведении» снова и снова обращается к природе любви, показывая её иллюзорность, теме счастья, настаивая на его невозможности, рассуждает о тотальном одиночестве человека и скоротечности жизни.

Читать Кундеру одно удовольствие. В его книгах нет ни пафоса, ни банальщины, ни желания во что бы то ни стало угодить читателю, пусть даже ценою сделки с самим собой. Это автор, подкупающий с одной стороны, здоровым цинизмом, раскрепощенностью взглядов и здравомыслием, с другой, философской глубиной и желанием разобраться там, где на первый взгляд всё кажется ясным и элементарным.

И так уж у меня повелось, что с момента моего знакомства с Кундерой, он стал самым частым писателем, которого я рекомендую знакомым, обращающимся за советом, что почитать. А так как знакомых, интересующихся эмиграцией, за последнее время у меня становится всё больше и больше, то смело буду теперь советовать всем им именно это произведение, последнее, кстати, из написанных Кундерой на сегодняшний день.

КОТ ТИЩЕ ОТТ ДАИНЕТ

Таинственная эта фраза уже с неделю красуется на двери нашей комнаты. Подняв как-то раз в разговоре с мужем ряд порядком поднадоевших уже за последнее время вопросов, начинающихся с пресловутых  почему, зачем и как, договорились и дозапутались  до того, что пришлось всерьез задуматься над вопросом уже иного плана - как быстро и эффективно восстановить душевное равновесие и охладить свой буйный нрав. Успокоительное в доме закончилось уже очень давно, лишние деньги на успокоительное ещё раньше. Пришлось выдумывать новые собственные методы. Взяв первый попавшийся в руки журнал, трясущимися от умственного перенапряжения руками начала вырезать из него буквы алфавита, а вырезав – собирать из них слова. На фразе «Кто ищет, тот найдет» почувствовала себя вполне успокоенной, и дабы сохранить память об этом оказавшемся столь продуктивно успокоительным акте своего творения, прикрепила вырезанные буквы скотчем на дверь. Ободряюще так получилось. Будем, мол, искать, думать, творить, двигаться дальше и нам обязательно воздастся.

Вечная неудовлетворенность человека и его внутренняя нацеленность на поиск нового обычно радует и вдохновляет. Всё лучше, чем прозябание в болоте раз и навсегда выбранной для себя истины. Самый знаменитый искатель всех времён и народов Фауст Гёте за одни только свои поиски был прощен Богом, и душу его в конце концов под девиз «Чья жизнь в сомнениях прошла, того спасти мы можем!» ангелы у чертей отвоевали. А ведь если задуматься, Фауст ещё тем бунтарём был! Прожив во всех отношениях достойную и почтенную жизнь университетского ученого, решил на старости лет вдариться во все тяжкие и не побоялся душу дьяволу продать, только бы утолить свою жажду любви, разгула, разврата, приключений и путешествий. И это он-то, старый грешник, возомнивший себя разве что не самим господом Богом, был прощен?! Вот как высоко оценил Гёте страсть во всем дойти до самой сути, попробовать жизнь на зубок, найти в ней хоть что-то стоящее и ценное, ради которого стоило бы жить и умереть.

Но это Гёте и его личное субъективное мнение гения и творца. Знаменитая легенда о Фаусте и его сделке с чертом существовала, как известно, задолго до всемирно известного немца, и ни он был первым и последним ее интерпретатором и исказителем. На днях в библиотеке наткнулась на ранее мне неизвестную пьесу «Доктор Фауст» англичанина Кристофера Марло, современника Шекспира. Так вот господин Марло, как оказалось, сюсюкаться с Фаустом даже и не собирался. В его интерпретации образ продавшего душу дьяволу ученого симпатии вызывает мало - постоянно акцентируется внимание на его тщеславии, коварстве и эгоизме. Не стоит и говорить, как мало гётевского оптимизма в конце пьесы. На единственный способ для Фауста избежать ада – покаяться и признать свою вину – герой оказывается не способен, а потому никаким ангелам его уже не спасти. В заключении пьесы рассказчик обращается к зрителям с предостерегающей речью, не повторить путь сего грешного мужа и не замахиваться на то, чего знать человеку не дано изначально.  Вот такие разные точки зрения, как выясняется, на искания Фауста существуют.

Так что же в конце концов найдёт тот, кто ищет? Угробит сам себя своими вопросами и запросами или заслужит в финале уважения богов? Уже на следующий день своего появления на нашей двери пышущая оптимизмом и верой в лучшее фраза «Кто ищет, тот найдет» начала раздражать. Слишком уж своей лаконичностью и ясностью упрощает она сложный и болезненный процесс духовных исканий и осмыслений. Решила поэкспериментировать и попереставлять в надписи буковки. В новом виде, признаюсь, она нравится мне куда больше. 

Чего боятся новозеландцы

В 1935 году некий британец Аллен Лейн, слоняясь по вокзалу в ожидании поезда, решил купить себе что-нибудь почитать на дорожку. Мистер Лейн был достаточно образован и начитан, чтобы позволить себе тратить время на ширпотреб в духе глянцевых журналов или бульварных романов. Не найдя, к своему удивлению, в привокзальных киосках ни одной приличной книжки, британец этот, будучи человеком не только начитанным, но и предприимчивым, основал книжное издательство под названием «PENGUIN BOOKS», которое первым во всем мире начало выпускать качественную литературу в дешевом переплете и по низким ценам.

На оранжевые книжки с эмблемой пенгвинёнка я наткнулась случайно, оказавшись примерно в той же ситуации, в какой когда-то оказался мистер Лейн. И насколько британец в своё время удивился, не найдя ничего для себя подходящего, настолько же я обрадовалась, обнаружив целую полку интересной и, главное, дешевой литературы. Тот день воистину стал днём открытий, потому как вслед за открытием нового издательства, произошло и открытие нового писателя – моего первого новозеландского автора.

Кристиан Стед – поэт, писатель, критик, профессор английского языка, родился и работал в Окленде, сейчас на пенсии. Тот роман, который я прочитала, и мыслями о котором хотела бы поделиться, написан относительно недавно, в 71 году, и, говорят, по нему даже голливудский фильм есть. Боясь брать на себя ответственность за перевод названия – книги на русском языке в интернете не нашла – оставлю его на английском: “Smith’s dream”.    

Действие происходит в Окленде. Жена главного героя, библиотекаря по фамилии Смит, уходит к любовнику, его же другу и бывшему университетскому товарищу. Потеряв внезапно смысл жизни, Смит решает осуществить мечту каждого настоящего новозеландца - распродает имущество и отправляется в полном одиночестве на остров, где мирно ловя рыбу и размышляя над смыслом жизни, проводит почти год. Назад в город его увозят внезапно, насильно и без объяснений, обвинив в каких-то там политических махинациях. Оказывается, что пока Смит вел отшельнический образ жизни, не интересуясь событиями в стране, к власти в Новой Зеландии пришел в прямом смысле слова психически нездоровый товарищ, который с молчаливого согласия расслабленных и аполитичных граждан постепенно, но уверенно ведет страну к тоталитарному режиму.  В ходе разразившейся партизанской войны и главный герой, и его бывшая жена с любовником, попав в обстоятельства непредвиденные и критические, взрослеют духовно настолько, что оказываются в силах перебороть взаимную неприязнь. На этом любовный и межличностных конфликт романа разрешен, но не так-то просто разрешить конфликт политический. Дело в том, что для подавления маршей несогласных новый правитель не постеснялся просить помощи у американцев, которые не замедлили эту помощь ему оказать, высадив на прекрасный зелёный остров своих вооруженных солдат. Ничего эта ситуация не напоминает? Ох, кому как не нам, дорогие мои земляки, граждане бывшей вооруженной сверхдержавы, которую уже давно и заслуженно ненавидит каждая вторая маленькая соседская страна, знать, к чему приводят внутренние конфликты, в которые суются длинные носы больших и сильных доброжелателей! История холодной войны 1960-70 гг., которая, я так полагаю, и вдохновила новозеландца на написание романа, пестрит похожими примерами вмешательств США и России в дела маленьких государств. Много ли изменилась ситуация на сегодняшний день? Мне лично история сия видится по-прежнему актуальной.

В предисловии к роману автор пишет, что концовку спустя некоторое время он намеренно изменил. Не знаю, как выглядел первоначальный вариант, но полагаю, что он был оптимистичнее последнего, в котором главного героя, сумевшего после всех пережитых ужасов, затеряться на просторах девственной новозеландской природы, настигает и застреливает полицейский. Военный конфликт остается неразрешенным. Дилемма восставших -  сложить оружие, подчинившись режиму, или продолжать бороться – не имеет решения, потому как и то, и другое означает для них обречь на гибель свою родину. Не сложно догадаться, что продолжи партизаны сопротивление и дождись подкрепления русских, за помощью к которым они вынуждены были обратиться,  развяжется настоящая кровавая война, после которой не только пары городов, но и целого острова в живых не останется.

О Новой Зеландии часто приходится слышать как о маленькой, спокойной и миролюбивой стране, где нет ни хищников, ни ядовитых насекомых, а только вечное лето и счастливые расслабленные жители, до которых горести никакие не доходят с большой земли. Бывают, правда, в Новой Зеландии землетрясения несильные и дожди проливные, и то не везде, и нечасто. Так ли это? Оказывается, не совсем так. Оказывается, не только землетрясений и наводнений боятся новозеландцы. Потому что раз пишут, значит, боятся, значит, наболело и витает в воздухе. Конечно, книг, иллюстрирующих похожие ситуации гражданских войн, в разных странах и в разное время написано достаточно. Это не значит, что везде так было или будет. Жанр антиутопии тем и хорош, что работает с  ситуациями вымышленными и только гипотетически возможными,  но никак не реальными. Писатели любят порой страхи наводить. И всё же, согласитесь, защищен тот, кто предупреждён.

Книжки, ах книжки и добрый рыжий дядя

К середине дня решила развлечь себя прогулкой в библиотеку. Хотелось Достоевского, злого и жестокого. Увы, всё, что нашла на русском, так это два его сопливых и жалостливых романа – «Бедные люди» и «Униженные и оскорбленные». Нет уж, увольте. Попробовала почитать «Записки из подполья» на английском, но быстро от этой идеи отказалась  - не кощунство ли, читать со словарем то, что можешь  цитировать в оригинале? Полистала сборник частных писем Пушкина, оказывается, и у него бывало в жизни немало проблем бытового характера – не хватало денег, подводили друзья, ревновала жена, раздражала бюрократия и соседи.  Да уж, в который раз убеждаюсь - извечны не только вечные, но и бытовые проблемы. Вопрос в том, как к ним относиться. Пушкин был сангвиником - раз, талантливым - два. С такими данными на многое глаза закроешь. А еще Пушкин, как известно, отлично знал французский, в подтверждение чему добрая половина его писем написана на нем. А я, лентяйка, английский, живя в англоговорящей стране, до сих пор до ума никак не доведу. Ох, больная тема. Да и к чему эти глупые сравнения. Нет, я не Пушкин, я другой!

На втором этаже библиотеки случайно наткнулась на столик, с аккуратно расставленными на нем книгами о России и русской культуре. Ничего особенного, красивые подарочные издания с глянцевыми картинками и общими словами для тех, видимо, кто о России представления не имеет, а значит, способен со всей чистосердечной наивностью восторгаться нашими великими достижениями, просторами и историей. Полистала один такой путеводитель по российским достопримечательностям - пышные храмы, соборы с золотыми куполами, роскошные дворцы и изящные фонтаны, гигантские монументы великих и гениальных. Что и говорить, рядом с одним только Храмом Василия Блаженного вся юная архитектура Новой Зеландии меркнет в одночасье. Так и вижу, как какой-нибудь новозеландский простофиля стоит с открытым ртом на Красной Площади или не жалея сил задирает голову, разглядывая стены Храма Христа Спасителя. Лишь дай-то бог,  чтобы по пути в аэропорт, застряв в трехчасовой московской пробке, турист этот не вздумал пялиться из окошка машины, иначе ох как подпортит ему впечатление от России длинный ряд серых унылых бетонных однотипных зданий. А ведь это только Москва! Слава богу, не развит туризм в нашей милой провинции - пятиэтажной России! Вот разочарований-то было бы! В конце книжки, кстати, нашла страничку и про Самару – две картинки и маленький текст про бункер Сталина, самых красивых самарских девушек и Максима Горького, которому, якобы, посчастливилось жить и работать в этом чудном волжском городке. О том, что недолюбливая Самару, Горький как-то дописался до того, что предложил на въезде в этот славный град вывесить табличку с надписью «Оставь надежду, всяк сюда въезжающий», не упоминается, конечно. Об этом разве что самарским музейным работникам, текстологам да литературоведам известно - только кто ж их спрашивать-то будет, такие красивые путеводители издавая.

Наверное, невеселые эти мысли и сыграли свою роль при выборе следующей книжки. Как иначе могла оказаться у меня в руках тоненькая брошюрка по психологии с большой чёрной собакой и надписью в духе "Как побороть депрессию" на обложке? Села в кресло, листаю – смешные иллюстрации с короткими комментариями, что есть депрессия и как можно помочь человеку из нее выкарабкаться. Местами очень забавно, в целом достаточно грустно, потому как, раз так много разных советов и ничего универсального, значит, дело непростое и серьезное. И вдруг заботливый такой голос с соседнего кресла: «Я извиняюсь, но с вами всё в порядке?» Поднимаю голову  - мужчина лет пятидесяти с длинными кудрявыми рыжими волосами. «Да, - говорю, - а в чем дело?» Он кивнул на мою книжку и спрашивает, знаю ли я, что термин «черная собака» принадлежит Черчеллю, который в течение всей жизни страдал сильными приступами депрессии. «Нет, не знала, спасибо». «У вас какие-то проблемы? Может вам помощь какая нужна?» - продолжает добрый новозеландец. «Всё окей, есть некоторые проблемы, но я с этим справлюсь», - отвечаю, вставая, чтобы уйти. «Всего вам хорошего, всё наладится», - говорит он мне вдогонку.

И вот всю дорогу домой я мысленно рассказываю этому чужому рыжему дяде, как мне тяжело и как много у меня на самом деле проблем. Что бы, интересно, он ответил на все мои излияния, если б я ему и вправду взяла да рассказала всё как есть? Наверное, он для приличия просто спросил. Принято же, например, у американцев  интересоваться твоими делами, не рассчитывая слышать в ответ ничего, кроме как всё окей. Хотя в любом случае спасибо ему за сочувствие и оптимистичный прогноз по поводу моего будущего. Значит, действительно всё наладится, раз незнакомые люди так считают. Со стороны, говорят, виднее.  

Рядом с библиотекой хочется ЖИТЬ

Интересно, при выборе места жительства, съеме или покупке жилья кто-нибудь когда-нибудь ориентировался на наличие поблизости публичной библиотеки? Разумеется, желание жить  недалеко от места работы весьма ожидаемо и логично, потому сами библиотекари не в счет.

Помню, как во время школьных каникул, когда подружки разъезжались по  деревням, а родители пропадали до вечера на работе, устав слоняться по квартире, я отправлялась в библиотеку за книжкой, приобретя себе со временем пожизненную привычку читать и любить книги. И как же это было удобно и здорово, подумалось мне на днях, что библиотека была совсем рядом с домом, всего в двух шагах, ближе, чем, например, игровые автоматы или магазины красивой одежды. 

Где-то на втором месяце жизни в Окленде не без приятного удивления обнаружила, что мне снова, как и в детстве, повезло жить рядом с публичной библиотекой. По сему случаю собрали с мужем все необходимые на наш взгляд документы, пару  фотографий 3 на 4, наскребли по карманам мелочь в надежде, что за регистрацию много не возьмут, и отправились на соседнюю улицу, рассуждая по дороге, а разрешат ли нам, нерезидентам, в принципе пользоваться услугами библиотеки. Сразу оговорюсь, что раньше я никогда не бывала в библиотеках за границей, потому сравнить увиденное могу только лишь с нашими русскими аналогами, которые – не буду никого держать в неведении – экзамен провалили и  дилетантского сравнения моего не выдержали.

                Как ни странно, но первым, что бросилось в глаза при входе в библиотеку, были даже не книги, но люди - не стоящие в очереди, но сидящие и даже лежащие на пуфиках, диванах, креслах, пишущие за столами или разгуливающие вдоль книжных стеллажей. Многие из них - с ноутбуками, потому как wi-fi бесплатный, а, стало быть, причин провести время в библиотеке становится еще больше. В отличие от как правило строгих интерьеров российских библиотек, здесь в Окленде напротив всё показалось очень ярким и живым – начиная от забавных красных пуфиков, заканчивая картинами и плакатами на стенах, бронзовым бюстом основателя библиотеки, и уж конечно детским уголком, где книжки вперемешку с игрушками расставлены.  Все вместе это напомнило гигантский книжный магазин с отдельными стеллажами для классики, фантастики, беллетристики, детской и юношеской литературы,  научки, публицистики  – выбор действительно приличный, за раз всё не обойти. А как удивили и обрадовали отдельные стеллажи книг на разных языках! На русском - Пушкин, Гоголь, Достоевский, Акунин и даже Лимонов.

Чтобы зарегистрироваться, подошли к одной из девушек за компьютером. Та усадила нас в кресла, взяла паспорта, внесла наши имена и адрес проживания в свою базу данных, выдала по пластиковой карточке, предварительно уточнив, какую картинку на карточке нам хотелось бы – карту Новой Зеландии или ее символ – папоротник. Ни фотографий, ни дополнительных документов, ни денег с нас не потребовалось. Платными, как объяснила девушка, являются лишь некоторые отдельные услуги библиотеки, например, взять на дом DVD или CD, также имеющиеся в наличии. Кроме того, совершенно бесплатно можно пользоваться компьютерными  и интернет услугами, предварительно заняв очередь, если это компьютер библиотечный, – а их мы насчитали порядка двадцати.

 Приятно удивились, узнав, что минимальный срок хранения книги в 28 дней легко продлить на сайте библиотеки. Через этот же сайт можно также бесплатно заказать любую книжку, которую в течение нескольких дней библиотекари специально отыщут, используя для этого ресурсы всех 55 публичных библиотек города, и поставят с именем заказчика на специальную полочку дожидаться его прихода. Всё, как мы не без удовольствия отметили, для людей и ради людей. Однако, пожалуй, самым удивительным было узнать о магических функциях выданных нам пластиковых карт. Оказалось, чтобы забрать или вернуть книгу, совсем не нужно вступать в контакт с библиотекарем. Достаточно, подойдя к одному из специальных аппаратов, самостоятельно отсканировать свою карту и штрих код выбранной книги, которая в базе данных автоматически будет записана на имя владельца карты. Сдать книжку и того легче – опускаешь  её в специальное отверстие в стене, а далее библиотекари уже сами по штрих коду определяют имя сдавшего.   

Как и предполагалось, вышли из библиотеки - которая, кстати, работает без выходных и до восьми вечера в будни - с кучей книг и эмоций. Ходим туда теперь часто, и не только за книжками, но и так – журнальчик полистать, на людей посмотреть, обстановку сменить. И как это всё-таки здорово, когда живешь рядом с библиотекой!  И как это всё-таки правильно, когда библиотека -  я сейчас говорю про библиотеку публичную - перестает быть чем-то сакральным и «не для всех», но становится тем местом, где назначают встречу с другом, куда можно заглянуть в обеденный перерыв или забежать на часок, возвращаясь вечером с работы. 

Фриш и Триер

Когда количество событий внешнего мира непозволительно долгое время покоится на отметке ноль и вследствие чего постепенно, но неизбежно  начинается застой в мире внутреннем, на помощь приходят книги и фильмы. И вот в который раз выручили два давних и любимых моих товарища – швейцарский писатель Макс Фриш и гений современного кино датчанин Ларс фон Триер.

«Тяжелые люди» Фриша. Извечная тема горя от ума, узнаваемые персонажи, слишком умные для того, чтобы быть счастливыми. Один из них - художник, загнавший и истерзавший себя собственной теорией, от которой так сильно веет последними вопросами Достоевского. И нет правых и виноватых, есть люди, есть выбор, который они свободны делать в этой жизни, и есть сама жизнь, не считающаяся ни с чьим выбором. Жизнь, которая, так же как и у Достоевского, оказывается в итоге мудрее и непредсказуемее всех теорий. Потому что «нет ни начала, ни конца. Всё повторяется, ничто не возвращается: лето за летом проходит, годы не значат ничего – один час может сохраниться… Того времени, что показывают часы не существует, а есть только пронизывающая всё раскаленная молния эфемерности – в ней и заключена жизнь, а по краям молнии ещё светятся, пусть и недолго, сады воспоминаний, сумасшедший хаос зигзагов, ущелий и лесов, улиц и острых крыш, морей и мачт, разговоров, внезапных объятий… А потом всё снова поглотит ночь…»

«Догвиль» Триера. Безжалостное разоблачение человека - ничтожного, порочного, тщедушного, пошлого и завистливого. Человека, который, как писал всё тот же Достоевский, слишком слаб, чтобы принять свободу выбора, даруемую Иисусом, и которому в связи с чем куда радостнее и проще подчиниться Великому Инквизитору. Оригинальность и гениальность Триера в том, что он, как мне показалось, идёт еще дальше Достоевского, осмеливаясь назвать высокомерием милосердие и веру Иисуса в человека. И совсем не случайно в высокомерии в «Догвиле» обвинён ни столько отец, который судит, сколько дочь, которая прощает. Потому что считать, что ты можешь и должен прощать другим то, чего никогда не простил бы себе самому, – значит ставить себя выше тех, других. Каждый заслуживает одинакового наказания за одинаковые прегрешения, и людям необходимо дать шанс ответить за свои поступки. В «Догвиле» отвечает каждый. Зло со стороны Бога оправдано. Бог больше не милосерден. Он жесток, но справедливо жесток.

Одно время я любила рассуждать на тему того, что заставляет человека чувствовать себя счастливым или несчастным. Соприкосновение с искусством, с гениальным – всегда счастье. Когда художнику удается уловить неуловимое, оформить бесформенное, и ты, зритель, слушатель или читатель, крутишь результат этого откровения и познания и так и сяк, пытаясь разгадать задумку автора, и вдруг тебе кажется, что ты почти понимаешь, почти сам уже осязаешь это неуловимое... и жизнь сразу не просто душ, работа, обед и трёп по телефону, а нечто сложное, объемное, многоярусное и одновременно такое стройное и целостное… И вот от этого счастье.