Неприятная правда о Новой Зеландии

В «Гроздьях гнева» Стейнбека во время Великой депрессии в США 30-ых годов жители разоренной Оклахомы в надежде на возможность заработать честным трудом на кусок хлеба отправляются в богатую и сказочную Калифорнию, где роскошные сады, плодородные почвы и нехватка рабочей силы, как утверждают распространяемые по Оклахоме многочисленные листовки. Достигнув после долгого и сложного пути места назначения, герои действительно видят и райские сады, и плодородные почвы, однако спустя некоторое время к своему ужасу понимают, что с работой в этом сказочном и прекрасном штате дело обстоит совсем не так, как было обещано в заманчивых объявлениях.

Никогда бы не подумала, что проведу подобную параллель, но с каждым днём она становится всё очевиднее. С работой в Новой Зеландии дела обстоят плохо. Ни эксплуатации трудящихся, ни ненормированных рабочих дней, ни урезания зарплат, о которых пишет Стейнбек, рассказывая о произволе американских работодателей 30-х годов, здесь, конечно, нет, но есть, к несчастью, другие специфические вещи, делающие жизнь иммигрантов Новой Зеландии несладкой.

Человек, впервые заглянувший на сайт по поиску работы в Новой Зеландии, будет приятно удивлен количеством представленных на нём вакансий. В этой стране работа найдется для каждого! Этой стране нужны люди! О том, что одну и ту же вакансию размещают одновременно не менее пяти агентств, а значит, общее количество предложений хорошо бы сразу делить на пять, догадаться придётся уже самому, обжегшись предварительно об угнетающее количество умноженных на пять отказов. Совершенно ясно также, что всегда и везде независимо от страны о появившейся в компании открытой вакансии в первую очередь узнают знакомые и знакомые знакомых, а уж потом только официальное объявление вывешивается в интернет. Насколько такая круговая порука именно в Новой Зеландии подпорчивает жизнь иммигранту, трудно даже представить. Новая Зеландия – страна очень маленькая, это как деревня, в которой все друг друга знают в лицо. Новозеландский закон обязывает работодателя размещать объявление о появившейся открытой вакансии в интернете, но это совсем не значит, что еще до размещения место не было обещано коллеге из соседней компании или просто хорошему знакомому. Отсюда ужасающая статистика – только 5% людей в Новой Зеландии находят работу посредством интернета.

Другая специфическая черта маленькой и оторванной от остального мира страны  – страсть ко всему отечественному и местному. Если, скажем, в России опыт работы за границей всегда только плюс и дополнительная прибавка к зарплате, то в Новой Зеландии это, как правило, наоборот минус, которым хвастаться никому и в голову не придет. Опыт в маленькой, но местной конторке, для местного работодателя куда ценнее опыта заграничного, пусть даже в компании известной и с хорошей репутацией. Потому приезжему, независимо от его профессии и стажа, часто советуют начинать с малого, но местного. Начать с малого тоже не так просто, и в малом своей шкалы приоритетов при отборе хватает – высшее образование и пятилетний банковский стаж при устройстве грузчиком, например, на руку обладателю этих привилегий не сыграют точно. Однако есть, конечно, и те, кто начинает с грузчика и пробивается, так же, как и те, кто где начинает, там и заканчивает, равно как и такие, кто смысла в подобных жертвах не находит и уезжает. Последних принято считать исключительными неудачниками и в примеры вновь прибывшим не приводить. Может быть поэтому до недавнего времени я даже и не представляла, сколько грустных иммигрантских историй накопилось за последние года в Новой Зеландии.

На сайт униженных и оскорбленных иммигрантов наткнулась в интернете случайно. Учителя, врачи, работники офисов и банков со стажем - нет, не из Филиппин или Индии, но из Америки и Европы - в течение многих месяцев не могут устроиться хоть на какую-нибудь работу. Некоторые истории настолько ужасны, что кажутся неправдоподобными. Например, рассказ про одного русского парня, которому пришлось на последние деньги купить грузовик, чтобы было, где жить. Но это русский, которого, по всей видимости, перспектива жизни на родине пугает сильнее, чем жизнь впроголодь и в автомобиле, но зато за границей.  Основная же масса уезжает - кто домой, кто, если виза позволяет, в соседнюю Австралию, которая крупнее и богаче экономически.

Такое отважное предприятие как переезд, да еще в другую страну, это всегда риск, даже если ты обладаешь стопроцентно проверенной информацией о том, как там, за океаном. Разумеется, никто и никогда не может быть застрахован от того, чтобы не оказаться вдруг в меньшинстве. Обиднее, когда из-за своей неосведомленности ты попадаешь не в меньшинство, но в большинство, которое раньше считал меньшинством.

Жизнь и страдания юной Кэтрин

Вчера вечером за чаем разговорились с соседкой Кэтрин, в который раз выслушав историю её жизни и поисков себя в Окленде. Оказавшись впервые в Новой Зеландии три года назад, выпускница факультета журналистики почти совсем не говорила по-английски, поэтому первый год только и делала, что  усердно ходила на курсы языка и скучала по Германии. Подтянув английский и наплававшись вдоволь в океане, вернулась, радостная, после годового отсутствия, наконец, к себе на родину. Сколько рассказов и впечатлений! Осталось сложить их все аккуратно в папочку, убрать папочку на дальнюю полочку и приступить к делам важным и серьезным, поиском работы, скажем, заняться. И всё бы ничего, но что-то внутри продолжало настойчиво свербеть  –  уж не сердце ли, которое не обманешь, которое, как говаривал старый добрый Гёте, единственная гордость человеческая, источник всей силы, наслаждений и горестей людских? Так вот это самое сердце шептало Кэтрин, что немецкий уклад жизни совсем не для неё. Страдала, горевала, плакала и в итоге при поддержке либеральной мамы и с вымученного согласия консервативного папы - университетского работника, кстати – подала  документы на обучение в магистратуре Оклендского университета, которую благополучно закончила три месяца назад.

На вопрос, чем же ей так полюбился Окленд, Кэтрин неизменно начинает список своих перечислений с расслабленного и спокойного стиля жизни, хорошего климата, природы и океана. Ей нравится, что люди здесь не зациклены на работе, занимаются спортом, вообще не говорят про политику, много отдыхают и проводят всё свободное время с семьей. Её несказанно радует, что в Окленде так мало музеев и выставок со скучными экспозициями. Ей смешны комплексы новозеландцев по поводу того, что, в отличие от европейских держав, у их маленькой страны нет никакой истории, потому что история для Кэтрин – это бесконечные войны и убийства, и непонятно, как всем этим вообще можно гордиться.

Слушая хвалебные речи нашей соседки в адрес её горячо любимой страны и не зная при этом до конца, как и чем она тут живёт, легко можно поверить, что девушка нашла себе своё место под солнцем и искренне счастлива. Мы и сами, честно говоря, были удивлены, узнав, что долгое время по приезде в Новую Зеландию она пила сильные антидепрессанты, что из-за расхождения во взглядах с одной из коллег вынуждена была уволиться из кофейни, в которой подрабатывала во время каникул в университете. С нормальной работой Кэтрин пока тоже не определилась, находит периодически какие-то подработки, переделывает снова и снова своё резюме, наряжается на собеседования, интересуясь у нас каждый раз, достаточно ли презентабельно она выглядит, верит, надеется и не унывает, пусть на сегодняшний день все её усилия и безрезультатны. Уже из собственных наблюдений могу добавить, что у Кэтрин в Окленде несмотря на её огромный круг знакомых, совсем нет нормальных друзей. Те, кто, пользуясь её гостеприимством, ночует на диване нашей гостиной, сменяют друг друга так быстро, что имя редко кого из них удается запомнить. Праздники Кэтрин всегда празднует в разных компаниях, а её молодого человека, валентинка которого красуется на нашей кухне, за всё время мы видели только мельком и всего один раз.

И вот я думаю, что же так удерживает здесь, на краю земного шара, нашу Кэтрин, которая со знанием двух европейских языков и европейским гражданством могла бы легко и без визы, продления которой в Новой Зеландии она с замиранием сердца сейчас ждет, жить не только в Германии, но и в любой другой стране Европы? К чему ей вся эта расслабленность людей вокруг, если самой, чтобы расслабиться, приходится прибегать к антидепрессантам? К чему этот искусственный позитив и искусственное счастье, в которые она себя заставляет верить? Или это только мне со стороны всё кажется искусственным, а на самом-то деле она искренне счастлива и делает то, что должна делать? Говорят, что сердце не обманывает, пусть не обманет оно и нашу добрую соседку Кэтрин, ищущую для себя счастья, как ищет его каждый там, где ему кажется, его счастье должно быть.         

Скучаю по Москве

Недели за две до отъезда в Новую Зеландию случайно познакомились с молодым человеком, только что из Новой Зеландии вернувшимся. По окончании годового рабочего контракта, не предприняв никаких попыток остаться, наш новый знакомый благополучно переехал из Веллингтона в Москву, в которой никогда раньше не жил, но жизнь которой всегда виделась ему насыщенной и интересной, особенно теперь в сравнении с маленькой деревенской Зеландией. После таких речей нам с мужем осталось лишь переглянуться и плечами пожать. К тому времени мы доживали свой четвертый месяц в столице, спали и видели, как подписываем заявления об увольнении, делаем свой прощальный рейс в переполненном душном метро и, взойдя на трап самолета, машем ручкой в направлении по-дружески приютившей нас на время, но порядком поднадоевшей своим шумом и непрекращающимся движением Москвы.

Жить в Москве никогда не было нашей целью и уж тем более пределом мечтаний. Москва – это когда больше уже некуда, это выход из безвыходного положения, это запасной, но надежный и проверенный вариант. В Москве всегда можно найти работу, знакомых и единомышленников. Москва, как добрая многодетная мама, пусть и не на самых лучших условиях, но всегда приютит и с голоду умереть не даст. И в Самаре, где учились, и потом на кораблях частенько приходилось думать о том, чтобы бросить всё и в столицу. И вот однажды именно так и сделали.

В час дня - Венеция, голуби на площади святого Марка, гондольеры в полосатых майках, наш гигантский двадцатиэтажный плавучий дом и захватывающий список портов, в которых предстоит побывать, в два - старая добрая родная Москва. Я думаю, скандалить и качать свои права у нас обоих с мужем в крови. Ну не можем мы спокойно терпеть произвол и несправедливость в отношении себя любимых. Корабельное начальство отказалось предоставить нам отдельную кабину для проживания, и это притом, что первый контракт из-за их неорганизованности и безответственности мы – супруги - работали на разных лайнерах! Тогда промолчали и стерпели, но теперь чаша гнева переполнилась, чувство собственного достоинства перевалило за отметку нормы, терпение вышло из берегов, и мы, удовлетворив, наконец, природную свою склонность, учинили самый настоящий скандал. Систему, разумеется, не сломали, но бесплатные билеты до дома  вытребовали. Так Италия вздохнула с облегчением, а Москва приветливо улыбнулась и по привычке добродушно раскрыла свои объятья.

Остановились у друзей, у них же потом жить и остались. На работу я вышла уже через две недели, муж определился за месяц. Уладив таким образом дела первостепенные, быстро от корабельного стресса отошли и начали потихоньку осматриваться. В Москве меня и раньше, а в тот период особенно пугало и одновременно захватывало ощущение, что, в каком бы тихом московском переулке ты ни находился, вокруг миллионы таких же переулков, улиц и дорог, миллионы домов и машин, миллионы стариков и детей, женщин и мужчин, богачей и бедняков,  миллионы таких же как ты. И даже в самом маленьком тихом закутке ты всё равно продолжаешь чувствовать себя в центре этой огромной многомиллионной толпы и непрекращающегося движения. Помню, что были моменты, когда это чувство давало лично мне ощущение чего-то похожего на счастье. Счастье от того, что ты свободен, самостоятелен, что жизнь вокруг тебя кипит, что перед тобой сотни возможностей, путей и ходов, и ты вправе выбирать.  

Другое из приятных московских воспоминаний – чувство связи времен, осознание себя звеном в цепочке поколений, как в замке с приведениями, где, медленно идя вдоль длинного мрачного коридора, всматриваешься в портреты давно умерших королей, их отцов, дедов и прадедов. Не знаю, как у других, но у меня в Москве голова порой кружилась от бесконечных мемориальных досок на каждом втором здании: здесь жил Есенин, а там Высоцкий, тут пел Шаляпин, а за углом танцевала Майя Плисецкая. А как приятно сидя на скамейке Тверского бульвара представлять, как в доме напротив, развалившись в кресле, Пушкин писал остроумное и пылкое признание в любви в дневник какой-нибудь милой дамочке.

Ну вот, пожалуй, вкратце это и есть то самое, по чему время от времени я грущу и скучаю, то, за что я люблю и уважаю Москву, для которой, разумеется, легко найдется у меня в запасе немало и нелестных слов, но сегодня, так и быть, оставлю их при себе. Не плюй, как говорится, в колодец, не будучи уверенным, что день грядущий тебе готовит. Всё познается в сравнении, путем бесконечных проб и ошибок. Одно могу сказать точно, пожив в Новой Зеландии и оценив Москву со стороны, я к своему немалому удивлению куда лучше теперь понимаю того нашего случайного знакомого, бессовестно осмелившегося, как нам тогда показалось, променять тихую и прекрасную Новую Зеландию на круговерть немытой Москвы.

10 лет назад

10 лет назад мне было 14 лет, я жила с папой, мамой, младшей сестрой и бабушкой в городе Ульяновске и училась в 8Б классе. У меня были две лучшие подруги Оля и Аня, и любимая классная руководительница Людмила Алексеевна. Каждый день я ходила в школу и каждый вечер делала уроки, все мои дни недели, предметы и учителя легко делились на любимые и нелюбимые, а следовательно, нужные и ненужные. Мне нравилось заниматься любимым и нужным и не нравилось, но приходилось делать нелюбимое и ненужное, чтобы жизнь мёдом, видимо, не казалась. Это были такие правила игры, оспаривать которые мне и в голову не приходило, и мне казалось, что так будет всегда.  

10 лет назад я страдала от несчастной любви, и вместе со мной страдали героини всех книг, песен и бразильских сериалов. Я сочиняла стихи с рифмой –тебя, -себя, -любя и рисовала портрет своего избранника на полях в тетрадках. Я горько плакала по ночам в подушку и каждое утро после очередного романтического сна просыпалась с твёрдой уверенностью, что мне воздастся за мои ужасные страдания и что счастье моё близко и возможно как никогда. Я была уверена, что именно эта моя любовь самая настоящая, самая искренняя и самая безграничная, и думала, что так будет всегда.

10 лет назад я уже знала, кто такая Наташа Ростова, и мечтала, наконец, узнать, кто такой Евгений Онегин, потому что была уверена, что все умные люди этого мира знают, кто это, и я тоже хотела быть умной. Мне нравилось читать, но я боялась в этом деле переусердствовать, всерьёз полагая, что ещё пара книг, и все интересное будет мною прочитано, и жить вдруг станет очень скучно. Когда однажды в библиотеке среди огромного выбора литературы я не смогла найти ничего для себя подходящего и потому взяла уже прочитанную книгу, то почувствовала себя очень несчастной и очень умной одновременно, и мне тогда показалось, что теперь так будет всегда.

10 лет назад я и понятия не имела, что за страна такая Новая Зеландия, где она находится и кто в ней живёт. Я не то, что за границей, но даже и в Москве-то никогда не была. Мне казалось, что путешествовать – привилегия очень особенных людей, это как дар или талант, которым бог награждает далеко не каждого смертного. Я знала пару таких привилегированных индивидуумов – родителей моих одноклассников, которые работали то ли пилотами, то ли инженерами в авиакомпании, и поэтому часто летали за границу. Дома у них было много диковинных сувениров, и когда на мой вопрос, что это и откуда, одноклассники называли неизвестные мне города и страны, я и не думала завидовать, потому что это было бы то же самое, как если бы я позавидовала людям, у которых глаза не голубые как у меня, а карие. Я нигде кроме как в Ульяновске не жила, а жить в Ульяновске мне нравилось, и я полагала, что так будет всегда.   

10 лет спустя я смогу написать и про своё сегодняшнее настоящее нечто похожее тому, что написала сейчас про себя десятилетней давности. Переживания, надежды и сомнения покажутся вдруг по прошествии времени наивными и смешными. И самой наивной и смешной будет, пожалуй, та неновая уже мысль о том, что именно так должно было быть всегда.  

Не так страшна ностальгия, как неведение

Чешского писателя Милана Кундеру  знала и с удовольствием читала и раньше, однако удивительно, что самый, пожалуй, эмигрантский из всех его романов  «Неведение» попался мне именно здесь и сейчас. Нашла его случайно на русской полке в нашей любимой публичной библиотеке, не без возмущения про себя отметив, что это единственный писатель-эмигрант среди остальных писателей, представленных в библиотеке на русском языке. А ведь, наверное, неплохо было бы русским эмигрантам Новой Зеландии знать и таких авторов, как Бунин, Газданов, Набоков, Аксёнов, Бродский, писавших на русском и о России, не являясь при этом её гражданами. Допускаю, конечно, что кто-то из них есть на английском, да и с развитием интернета любая информация доступна, так что было бы желание.

В «Неведении» Кундера о России не пишет, хотя в других своих романах о русских рассуждать любит, что и не удивительно - русские, как известно, к его стране во второй половине 20 века отношение имели самое прямое. Кундера пишет об эмиграции, о которой, будучи сам с 1981 года гражданином Франции, он так же, как и о русских, знает не понаслышке. Герои его романа – Ирена и Йозеф – такие же эмигранты, как и он. Подобно Одиссею, после двадцати лет скитаний они возвращаются на родину. И так же, как Одиссей, страдая вдали от дома, был счастлив вернуться в Итаку, так и они должны, по мнению окружающих, быть счастливы увидеть родные пенаты. Однако ничего подобного в их эмигрантских душах не происходит. Рассуждая, Ирена приходит к выводу, что именно благодаря тем 20 годами жизни вне дома она сумела, наконец, стать самостоятельной и сильной женщиной, независящей ни от матери, которая осталась в Чехии, ни от мужа, которого она похоронила по приезде в Париж. Ирена нравится себе такой, какая она теперь, она хотела бы рассказать о своей жизни в эмиграции подругам на родине, но те не желают её слушать, они вообще не желают ничего знать о том её времени вне родины. Им нужно, чтобы Ирена забыла, выкинула из памяти те 20 лет, только тогда она вновь сможет стать для них своей. Но выкинуть 20 лет жизни – это  как отрезать предплечье от руки, героиня Кундеры не может, не хочет и не будет этого делать.

Само понятие ностальгии автор объясняет, возводя его к каталонскому корню, означающему «неведение» – ты далеко, и я не знаю, что с тобой, моя страна далеко, и я не знаю, что в ней происходит. Тема памяти и её избирательности кажется Кундере для человека покинувшего родину много важнее пресловутой тоски «по родным березкам»,  которая лишь стереотип, и которую ни один из описанных им эмигрантов не испытывает. Память безжалостно стирает моменты, события и эпизоды нашего прошлого, искажает представление о том настоящем, которое вдруг перестало быть настоящим для нас. Вот чего, согласно Кундере, следовало бы бояться. Встретившись случайно в аэропорту с Иреной, Йозеф только делает вид, что вспомнил её, на самом же деле он не вспомнил, кто она, даже оказавшись в одной с ней постели. Случайный эпизод из прошлого, который Ирена неизвестно почему бережно в своей памяти сохранила, в памяти Йозефа затерялся навсегда, как затерялись в ней его собственные чувства и мысли, описанные им же в юношеском дневнике. С этой точки зрения неслучайно в романе появляется образ Миранды – никуда никогда не эмигрировавшей и лишь косвенно связанной с обоими героями, но интересной автору своим отношением с прошлым и своей памятью о прошлом.

Излюбленная манера повествования Кундеры – чередовать эпизоды из жизни своих героев с собственными философскими рассуждениями о вечном и непреходящем. Кроме развенчания стереотипов об эмиграции и ностальгии, попытки взглянуть на явления эти по-новому, автор, как и в других своих произведениях, в «Неведении» снова и снова обращается к природе любви, показывая её иллюзорность, теме счастья, настаивая на его невозможности, рассуждает о тотальном одиночестве человека и скоротечности жизни.

Читать Кундеру одно удовольствие. В его книгах нет ни пафоса, ни банальщины, ни желания во что бы то ни стало угодить читателю, пусть даже ценою сделки с самим собой. Это автор, подкупающий с одной стороны, здоровым цинизмом, раскрепощенностью взглядов и здравомыслием, с другой, философской глубиной и желанием разобраться там, где на первый взгляд всё кажется ясным и элементарным.

И так уж у меня повелось, что с момента моего знакомства с Кундерой, он стал самым частым писателем, которого я рекомендую знакомым, обращающимся за советом, что почитать. А так как знакомых, интересующихся эмиграцией, за последнее время у меня становится всё больше и больше, то смело буду теперь советовать всем им именно это произведение, последнее, кстати, из написанных Кундерой на сегодняшний день.

Быть взрослым

Кто такой взрослый человек? Тот, кто рационально мыслит, отвечает за свои поступки и не пренебрегает своими обязанностями. «Ему 25 лет, а у него уже жена, двое детей, хорошая работа, стабильная зарплата, и родителям он помогает», - сказал как-то один мой знакомый про одного своего знакомого. Мне же в тот момент только и осталось, что глубоко вздохнув глубоко пожалеть, что не я жена, дитё или родитель того уникального знакомого. Всегда приятно пригреться где-нибудь рядышком с человеком взрослым и самостоятельным. Как грелось в «Превращении» Кафки у главного героя за пазухой любящее его семейство до тех пор, правда, пока он в жука не превратился и не стал вдруг резко никому не нужен.

Быть взрослым самому, не перекладывая этой обязанности на другого, разумеется, мало, кого прельщает. Однако когда вокруг других взрослых не остаётся, выбора тоже не остается. Всем, я так думаю, рано или поздно приходится сталкиваться с необходимостью становиться взрослыми. И счастливы те, у кого процесс этот происходит легко и безболезненно – окончил университет, устроился на работу, обзавёлся семьей, стало недоставать денег, устроился ещё на одну работу, влез в кредиты, повязал себя обязанностями и долгами, пустил корни так, что головой ни мотнуть, ни двинуться, ни пошевелиться. И вот стоишь ты, взрослый и радостный, дубом посреди садового участка и усмехаешься над яблоньками и вишенками тоненькими, которые, куда их садовник ни воткни, как ни полей и ни подкопай, не приживаются и всё тут.

Допустим, что среди этих деревцев есть те, кому не дано разрастись и произвести на свет потомство, однако есть, полагаю, и такие, кто может, но не хочет, противится, боится. Противится, потому что боится. Есть у меня одна подружка, с которой на круизных лайнерах вместе работали. Долгое время выбирала она между морем и семейной взрослой жизнью – принято считать, что возможность подобного выбора - исключительно мужская привилегия, ан нет, как видите. Дома у неё был любимый муж, хорошее образование, квартира, а на корабле работа в сфере обслуживания и свобода. Металась то туда, то сюда в течение трёх контрактов. На корабле по дому скучает, дома по кораблю. Выбрала в итоге, разумеется, дом. Сейчас работает по специальности, сделала ремонт в квартире, в выходные в кафе с подружками ходит. Муж и родня вздохнули с облегчением - слава богу, успокоилась, повзрослела. Сама же она втихомолку, особо не афишируя, по-прежнему продолжает лелеять мечту снова когда-нибудь вырваться из этой серой и рутинной жизни, которую все вокруг величают взрослой и правильной, которую так долго она для себя не желала и которой в итоге так и не смогла удовлетвориться.

У каждого человека есть перед этим миром свои обязательства, бежать от которых глупо. Никогда в своей жизни я не хотела быть перекати полем, а слово долг – будь то долг супружеский, материнский, нравственный или профессиональный -  не просто не вызывало во мне негативных эмоций, но наоборот, казалось всегда словом красивым и возвышенным. Раздавать чужие долги не хотелось бы, конечно, своя же ноша, как говорится, не тяжела. Так что же случилось со мной такого, что остановившись на пол пути, я испугалась и не могу, не хочу идти дальше? Я получила образование то, которое хотела, вышла замуж за того, кого полюбила, но когда дело осталось за малым – найти согласно своему образованию работу и родить ребенка, я до смерти испугалась, так и не сумев решиться на тот шаг, который многие делают даже не задумываясь. Я вбила себе в голову, что всё дело в стране, и задумала страну поменять, но из этого ровным счетом ничего не вышло, прижиться на новом месте не получается, меня снова все упрекают в невзрослости, и мне и стыдно, и грустно, и больно одновременно, как ребёнку, которого ругают за то, что в пять лет он до сих пор писается в штаны. Я хочу быть взрослым. Я боюсь быть взрослым. Я не умею быть взрослым. Возможно, я просто не до конца понимаю, что значит быть по-настоящему взрослым, и, что ещё ужаснее, позорно сомневаюсь в подлинной взрослости тех, кто хотел бы видеть взрослой меня.

Каждую ночь мне снится говно

Я стою в грязном вонючем закутке в изодранных колготках и вытираю себе задницу коркой хлеба, как вдруг за этим непристойным занятием меня застаёт моя религиозная подружка. Она спрашивает меня, что я тут делаю, я чувствую себя застигнутой на месте преступления, но стараюсь не выдать себя, вести себя как обычно и отшучиваться, но ей непременно нужно знать, что я тут делаю, она пытается заглянуть мне за спину, рассматривает мои драные колготки, и продолжает спрашивать, что я тут делаю. За спиной я сжимаю смешанный с говном кусок хлеба и ненавижу её. Я её ненавижу.

В последнее время почти каждую ночь мне снится говно. Наверное, я буду очень богатой. Духовно, разумеется. Я вижу Россию всю в говне, я вижу себя в школьных и университетских туалетах, унитазы которых испачканы говном, мне снятся деревенские деревянные сортиры, мне снится, как я заглядываю в дырки этих сортиров и рассматриваю булькающее в них говно.