Светские и не очень знакомства

С Луизой мы познакомились еще в начале семестра на одном из университетских мероприятий. На мероприятии было много вина, что значительно поприбавило во мне активности, сильно развязав и без того длинный язык. В итоге утром следующего дня с некоторым ужасом вспоминала, как ни в какую не соглашалась верить бразильянцу, утверждавшему, что приехал в Окленд писать научную работу по винопроизводству. Как предложила устроить дебаты между англичанкой и новозеландцем о том, насколько уместен в Новой Зеландии флаг с британской эмблемой. Наконец, как в самый разгар моего интернационального веселья из ниоткуда вдруг выросла суровая фигура неизвестного молодого человека, у кого я тут же не преминула спросить, откуда он, на что совместно с ехидной улыбкой получила -  the same country you're from. Видимо энный бокал вина дал о себе знать – я мигом сделала вывод, что веду себя как последняя русская, раз меня за версту узнают. В результате, сгорая от стыда, ретировалась по-английски, толком не попрощавшись и не обменявшись ни с кем контактами.

К счастью или несчастью, ни одного из знакомых того вечера я больше так и не встретила, за исключением Луизы, которая на следующий день сама разыскала меня в университете, предложив обменяться телефонами и встретиться как-нибудь за чашкой кофе. С тех пор кофе с Луизой мы пили дважды, сначала вдвоем, а на прошлых выходных с мужьями вместе.

Луиза и Джон стали нашими с Димой первыми в Окленде знакомыми голубых английских кровей. Высокие и сухощавые, с безупречным королевским английским, Луиза голубоглазая, с волнистыми рыжими волосами и лицом в веснушках, вылитая девица из какого-нибудь фильма про Пуаро. Оба на пару-тройку лет нас старше и столько же степеней образованнее – Джон кандидат химических, если не ошибаюсь, наук, Луиза статист с одной оконченной, второй начатой магистратурой. Вежливые и тактичные, не задающие нелепых вопросов – это, как водится, моя прерогатива всякую чепуху спрашивать.

Самые разные люди с самых разных уголков земли приезжают в Новую Зеландию. Кто путешествует, кто английский учит, кто винопроизводство (зря не верила, есть здесь такая кафедра). Несмотря на уже имеющиеся два гражданства, одно из которых американское, в планах Луизы и Джона подавать документы на резидентство Новой Зеландии. Ни Штаты, ни Канада, ни Австралия, будучи слишком американизированными, их требованиям не угодили. Ну а так как ни я, ни Дима на родине Джеймса Бонда не были, пришлось поверить на слово – Окленд тот же Лондон, только лучше, потому что море, климат и народу меньше. 

О женщинах и интеллекте

 Есть люди, на которых можно бесконечно долго смотреть, как смотрят на огонь, воду и звёздное небо. Это совсем не обязательно родные и любимые, могут быть и совершенно посторонние люди, которые тем не менее вдруг приковали к себе внимание, да так, что глаз не оторвать.

 В четверг у нас на курсе читала лекцию профессор Миша Кавка с факультета кино и телевидения. Наш привычный лектор Фрэнсис специально пригласил её как специалиста по одной из тем, релевантных программе. Сама тема до сих пор кажется мне менее интересной на фоне уже пройденных. Речь шла о телевизионном жанре реалити-шоу, истории возникновения, развития и том, какая идея и посыл за всем этим кроются. Прозвучали названия десятков местных телепередач, ни об одной из которых я и не слышала никогда, что тем не менее не мешало без труда проводить очевидные параллели с русскими шоу, одновременно дивясь, насколько мощным орудием стандартизации глобализации является в современном мире медиа.

При этом, как уже, должно быть, стало ясно, куда больше меня впечатлил не материал, но личность преподавателя, ее умение держать аудиторию, модель поведения, подвижный острый ум, тембр голоса, смех, мимика, одним словом, всё то, что зовется харизмой. Кто его знает, когда и откуда во мне взялось это чувство любви и восхищения взрослыми сильными умными независимыми женщинами. Говорят, что большинство мужчин таких не любит, предпочитая маленьких слабых хрупких домашних. Что ж, тем, должно быть, хуже для большинства мужчин и лучше для большинства женщин.  

Стоило Мише войти в аудиторию, как наш такой уважаемый умный милый Фрэнсис мигом потерялся на ее фоне. Он даже представил её с каким-то особенно подчеркнутым почтением, не как коллега коллегу, но как студент преподавателя, что в общем-то вполне объяснимо – Миша и по возрасту, и по званию его старше, не говоря уже о том, что выше головы на две. Статная, очень для своего возраста стройная, раскрепощенная, в джинсах и кедах, без грамма косметики, с громким ораторским голосом, американским акцентом. Отказалась брать микрофон, ни разу не встала за кафедру, с полоборота разговорила аудиторию в восемьдесят человек, исписала доску вдоль и поперек, заслужила аплодисменты стоя.  

Ничто так не преображает внешность человека как интеллект и не портит как невежество и глупость. Говоря “человек”, я конечно имею в виду и мужчину, и женщину, хотя обычно подобные фразы приходится слышать только о мужчинах, которым их спутницы, как правило, легко прощают внешние недостатки – лишь бы умным был, с лица воду не пить. Идеальная женщина, напротив, со слов Толстого, “не удостаивает быть умной”. В итоге женская красота измеряется чем угодно, начиная от длины ног, заканчивая природной мягкостью и добротой, но только не интеллектом, что весьма и весьма, по-моему, прискорбно.

Объемы домашнего задания или моя неорганизованность

Вместе с изменившимся распорядком дня, поменялся и набор дневных эмоций. Физичекая усталость больше не беспокоит, зато беспокоят боли в спине из-за постоянного неправильного сидения за компьютером. Остается либо утешать себя фразой Хаксли о том, что недостаток физической активности провоцирует рост не одних только болячек, но и интеллектуальных способностей, либо присоединиться к мужу, кто вот уже полтора месяца проводит вечера в тренажерном зале и успел сбросить целых пять килограмм на беговой дорожке – а что, у нас лето на носу.

При помощи нехитрой арифметики легко сосчитать, что в неделю я провожу в университете в общей сложности всего-навсего двенадцать часов, в которые укладываются три лекционных курса и пятничная встреча с научным руководителем. Если разбить поровну на пять рабочих дней, то выйдет по два с половиной часа в сутки, что даже меньше, чем уходило год назад на курсы английского. С таким свободным графиком грех не задуматься о подработке, и я бы давно уже начала что-то искать, если бы не... объемы домашнего задания или моя неорганизованность?

О своей лени и нерасторопности я и раньше догадывалась, а тут к ним прибавился неродной язык, что объективно требует больше времени и усилий, нежели свой привычный. Как-то неловко спрашивать у других студентов, во сколько часов (минут?) им обходится написание средних размеров рецензии на проблемную статью или прочтение средних размеров художественной книги. Неловко в первую очередь от того, что самой же придется сознаться в собственных  недопустимых, как мне кажется, временных затратах.

Впрочем, напряженные взаимоотношения со временем у меня всегда были и не так сильно связаны с языком, как я иногда воображаю. Помню, когда еще в России сидела над дипломной работой, часто думала о своей расточительности и неблагодарности в отношении собственных способностей и, главное, самой возможности трудиться над чем-то важным и интересным. Миллионы людей не могут определиться, чем бы им хотелось заниматься в жизни. Миллионы не могут выкроить время, чтобы делать то, что им кажется по-настоящему стоящим. Я же обладая в настоящий момент и тем, и другим, размениваюсь на посторонние мысли, еще одну чашку чая, неважные разговоры с неважными людьми, наконец, такое зло как социальные сети. Неужели нет способа разложить своё время по полочкам, раз и навсегда наведя порядок в собственной голове? Не то, чтобы я не успевала делать что хочу или планировала, но навязчивая мысль, что можно организованее, лучше, продуктивнее, не дает покоя. Или всё это не нужный перфекционизм? Или мои мысли про перфекционизм не что иное как поблажки собственной лени и неорганизованности?  

Не столь различны меж собой?

The University of Auckland

Если  не вдаваться в подробности и детали, то в жизни студентов и преподавателей филологических факультетов СамГу и ОклендГу можно усмотреть много общего. И тех и других с самого первого взгляда легко отличить от людей технического склада и практических профессий. Они одинаково витают в облаках, целыми днями только и делают, что читают и пишут, пишут и читают, много говорят о неважном, лишнем и для жизни не обязательном, плохо представляют, где будут работать по окончании учебы. Среди тех и других есть примерно одинаковый процент способных и талантливых, равно как случайных и не слишком заинтересованных. По внешнему виду, манере поведения легко угадываются уже знакомые типажи, что в который раз наводит на один и тот же вывод: люди гораздо больше различаются между собой по роду занятий, склонностям и интересам нежели национальному признаку.

Самарский Государственный Университет

При всём при этом не сказать о ряде очевидных различий, как во внешнем облике университетов (даже останавливаться на этом не хочу, см. фото), так и самом подходе к учебе, значит слицемерить. Начну с самого смешного – физкультуры, что неизгладимым пятном легла на мой такой красивый и нарядный российский диплом. Дело в том, что вот уже в который раз вместо ожидаемых похвал и восторгов я наблюдаю до обидного одинаковую реакцию иностранцев при первом знакомстве с результатом своего пятилетнего труда. И эта реакция: "Физкультура?" Что тут поделаешь, ну никак не укладывается в голове у бестолковых преподавателей Оклендского университета, как среди предметов выпускника гуманитарного факультета вторым в списке может значиться физкультура, на которую выделено аж целых 408 обязательных часов. Такого предмета как физкультура там, где я теперь учусь, нет и, чудится мне, никогда не было, зато есть набор спортивных клубов по интересам и гигантских размеров современный тренажерный зал.  

Точно так же долго приходится растолковывать непосвященным, что выбирать предмет согласно своим личным интересам в российских вузах не комильфо. Министерство образования или уж не знаю кто там, гораздо лучше знает, что молодому неопытному студенту будет на пользу, а что нет. Именно поэтому наравне с физкультурой, среди обязательного на литературоведческом отделении значатся концепция современного естествознания и основы медицинских знаний, предметы настолько скучные и бесполезные, что, дай студентам волю, ни один даже самый посредственный филолог в целях облегчения своей академической жизни ничего подобного никогда не выберет (потому волю, видимо, и не дают, а то набрали бы себе одной литературы). В Оклендском университете, напротив, при полном отсутствии обязательных дисциплин полным полно социолого-филологов, филолого-маркетологов и даже историко-математиков. Куда в российских вузах деваются студенты со столь разноплановыми интересами, мне, узкоплановой, к сожалению или счастью, неизвестно.

Равно как и в отношении внешнего облика корпусов проводить сравнение с точки зрения технического оснащения университетов у меня нет абсолютно никакого желания. Это как сравнивать мир до и после научно-технической революции. Скажу лишь, что при помощи незамысловатой компьютерной программы местный университетский преподаватель в течение пары минут способен определить оригиналеность текста, принесенного студентом, а чтобы найти необходимую статью в многомиллиардном библиотечном архиве, достаточно обладать элементарными компьютерными навыками и иметь под рукой интернет. Кстати, по поводу библиотеки. К своему немалому удивлению и радости наткнулась на днях на брошюрку нашего Самарского преподавателя литературы. Вот уж и не знаю теперь, кем больше гордиться - Сергеем Алексеевичем, чья известность, как выяснилось, имеет мировые масштабы или своим новым университетом с такой замечательной богатой библиотечной коллекцией. 

Гаудеамус игитур

Наверное, после двух недель еще слишком рано делать какие-либо выводы, но предчувствие, что пройдет время и решение вернуться в университет я назову лучшим решением в своей жизни, не оставляет ни на миг. Знакомо ли кому это состояние, когда ты делаешь что-то, а внутренний голос говорит, что всё по плану, ты на правильном пути, и пусть до места назначения еще далеко, дорогу осилит идущий и нет ничего важнее, чем выбрать верное направление. С того самого момента, когда вслед за мужем я отправилась во все наши тяжкие, ощущение, что живу не своей жизнью и делаю не то, что способно принести настоящее удовлетворение, и что счастье не в количестве увиденного и перепробованного, но в качестве, во внутреннем согласии и принятии того, что происходит вне тебя, преследовало постоянно, и все представлялось временным, а хотелось непреходящего, того, на что всегда, при любых обстоятельствах можно рассчитывать.

Университет он и в Окленде университет, и в Самаре. И неважно, пишут ли преподаватели на доске мелом или пользуются прожекторами и практикуют уроки по скайпу (у нас намечается один такой с профессором из Австралии), сама академическая атмосфера очень похожа, и похожи люди, как те, кто делится знаниями, так и те, кто пришел их получать. Найти своих и успокоиться, так говорят. И я знаю, что если есть где-то в этом мире “мои”, то они там, среди преподавателей и студентов, тех, кого волнуют те же вопросы, кто читает те же книги, думает похожие мысли, среди которых не чувствуешь себя пришельцем с другой планеты, на каком бы языке ты не думал. Это как после долгого путешествия вернуться домой.

На одной из лекций по поп-культуре ко мне подсел одногруппник по имени Пол, новозеландец с маорийскими корнями. Пол староста в нашей группе, активный во время дискуссий, легкий на подъем и очень общительный. Рассказал, что хочет написать книгу о Новой Зеландии, что статья Брукнера о скуке ему совершенно не нравится и что он не понимает, как можно тратить время на тоскливые мысли и ничегонеделание, когда столько нужно успеть. Больше всего на свете он боится не успеть, вокруг так много интересного, неизвестного, нового, а времени так мало. Пол постоянно что-то читает и хорошо готовится к занятиям. А ещё ему семьдесят шесть лет. 

Урок усвоен

Моя первая учебная неделя началась с двухчасового занятия по академическому письменному английскому. Пришла вся такая пунктуальная на пятнадцать минут раньше положенного времени. Оказалось, слишком рано – остальные студенты дружно опоздали минут на десять, учитель – на все пятнадцать, потому как по ошибке был направлен не в ту аудиторию. Не знаю, удалось ли скрыть разочарование, пока разглядывала своих новых одногруппников – второкурсники-азиаты с юридического и бизнес факультетов, маленькие, щупленькие, стеснительные до ужаса, не улыбаются и не здороваются, на моё повторное приветствие повынимали наушники из ушей «А? Что случилось?» Ну и ладно, думаю, не детей же мне с ними рожать, к тому же на остальных предметах будут другие студенты. Сконцентрируюсь лучше на учебе. И села, на свою голову, поближе к преподавателю.

Никогда раньше мне не приходилось подолгу общаться с англичанами, ни по работе, ни по учебе, ни в жизни. Мои предыдущие учителя английского в Новой Зеландии были бразильянец и маори. С обоими отношения сложились на удивление легко и быстро, за шутки и безобидные колкости в угол не сажали, дискуссии и пространные разговоры не по теме обычно только поощрялись. Эдсону до сих пор при встрече бросаюсь на шею, не говоря о Пэт, кто мне как мама. Совсем не такой мой новый учитель мистер Уайт из Манчестера - меланхоличный и чопорный англичанин лет пятидесяти, высокий, седовласый, с очками на кончике носа.  

Конечно, я была не права, не стоило так себя вести, тем более в первый день. Но то ли ленивый монотонный голос учителя усыпил мою бдительность, то ли обида взяла за то, что по окончании первого часа никто так и не поинтересовался, как меня зовут, то ли невовлеченность остальных студентов разозлила, но я принялась отчаянно спорить. И ладно бы по делу, а то ведь так, лишь бы сказать, спор ради спора. Объясняет, скажем, мистер Уайт фразу «Hard writing – easy reading», а я ему про Пруста, разве легко читать Пруста, разве easy reading цель всякого писателя? Или рассказывает мистер Уайт, что даже после тринадцати лет в Новой Зеландии продолжает чувствовать себя чужим, а я ему припев из Стинга, это, мол, у вас, англичан, в крови своей инородностью кичиться. Или вот ещё, мистер Уайт очень переживает, что вследствие процесса глобализации английский язык упрощается и деформируется – у индийцев свой английский, у филиппинцев свой. Я же, говорю ему, гораздо больше переживаю за языки тагало и хинди, что по причине основного и обязательного в школах английского всё реже используются в письменной речи. В общем, сидела и умничала как могла. Пэт бы понравилось. Но мой новый учитель не Пэт. Мистер Уайт смотрел на меня поверх очков с нескрываемым недоумением, тактично переводил тему, и будь мы с ним не в демократическом университете, но советской школе, непременно выставил бы такую дерзкую студентку за дверь.

А тем временем я пришла домой и хвастаюсь мужу, какая я у него умная и смелая, не пойду, говорю, больше на этот предмет, переведусь на дебаты (есть тут такой курс), буду  дискуссии вести. Муж слушал меня, слушал, а потом раскрыл учебник по академическому английскому и давай пальцем тыкать, куда в этом предложении ставить запятую, а вот это что за правило, а сюда какое слово подходит. В общем, тут и сошла на нет вся моя спесь. На следующий день сидела на занятии у мистера Уайта тише воды, ниже травы, прилежно записывала, он даже как-то сразу подобрел ко мне, представил, наконец, нас всех друг другу и на прощание по-русски «до свидания» сказал.

Подарок

Приятнее, чем получать подарки, их дарить. Умение подобрать хороший особенный  подарок - талант, которым, к моему великому сожалению, я никогда не обладала. Стыдно сказать, сколько дней рождений подряд я дарила мужу туалетную воду (замечательно, между прочим, что флакончика ему хватает как раз на год, а потому подарок всегда актуальный). А с какой радостью на восемнадцатилетие сестре, студентке технологического факультета, вручала (и как  мне вообще такая идея в голову пришла?) четыре тома «Войны и мир»! Аккуратно подписанные, в красивом переплете так они и покоятся в книжном шкафу с закладкой на четырнадцатой странице первого тома. Мастерить что-то своими руками я ленюсь не умею, до сих пор искренне верю в то, что «книга – лучший подарок» для меня, но, как учит жизнь, не для всех, а потому после некоторых колебаний и сомнений первоначальный вариант с книгой был с грустью, но отклонен.

Собственно говоря, какого-то особенного повода для подарка и не было вовсе. Можно было уйти по-английски, ничего не говорить и не дарить. Но откуда это жгучее желание непременно оставить свой след, нацарапать «здесь была Маша» и наивно надеяться, что не сразу и не скоро сотрется написанное. В свой последний рабочий день ну не могла я обделить вниманием того самого восемнадцатилетнего мальчика, кто вот уже полгода кажется таким особенным и на других не похожим.

Всё было спланировано и продуманно заблаговременно, как я люблю. Почти за месяц до увольнения поинтересовалась у Тарафая, вел ли он когда-нибудь личный дневник. «Нет, а ты?» Можно подумать, кто-то ожидал другого ответа. Мальчик из большой семьи, с доброй сотней кузин и кузенов своего возраста и тысячью подруг-ровесниц, у кого на личной страничке ни одной фотографии в одиночку, обязательно в компании друзей или родственников, кто проводит выходные в клубах и не читает книг, по его словам, совсем. И вот этому мальчику я рискнула (иначе и не скажешь) подарить на прощание толстую книжечку с аккуратно разлинованными пустыми страницами.

Но если бы только её. Тем подобный подарок и хорош, что предполагает длинную объяснительную речь, какие я так люблю. Выдохнула, три, два, один, поехали. Про то, что веду дневник лет с двенадцати и какая это замечательная привычка записывать с тобой происходящее, как она помогает упорядочить собственные мысли и поступки, и что всякое самопознание начинается с подобного рода записей, наконец, тронувшая меня некогда история про то, как пожилой уже человек, случайно наткнувшись на написанное им когда-то в молодости, не смог, как ни старался, вспомнить и признать, что нечто подобное в его жизни было, словно и не было никогда и не его была жизнь, и что память такая штука, и как мне хочется, чтобы благодаря этой книжечке он меня помнил, потому что я буду помнить его.

Тарафай не растерялся и не испугался, но внимательно меня слушал, бог его знает, о чём думая, улыбался там, где нужно, кивал, когда я этого ожидала, аккуратно спрятал в сумку подарок, сказал, что непременно попробует уже сегодня вечером, обнял, всё как положено. Попробует и бросит? А вдруг распишется позже, когда наступит его время, и тогда вспомнит обо мне. Наверное, это плохо так сильно хотеть остаться в памяти малознакомого и, по сути, чужого тебе человека. Разве недостаточно того, что он вдруг мне понравился и показался особенным, и потому я буду о нем помнить, зачем обязательно нужно быть особенной для него, зачем хочется, чтобы он помнил меня? Когда дарила, казалось, от чистого сердца, а теперь вот думаю, не из-за тщеславия ли своего и эгоизма.