Учитель! Перед именем твоим...

Вы когда-нибудь влюблялись в женщину, что лет на сорок вас старше, что говорит и думает на другом языке, выросла и воспитывалась в иной стране, культуре, при иных обстоятельствах и в иную эпоху? Любовь не может возникнуть на пересечении одних лишь контрастов, но обязательно подразумевает наличие чего-то общего, схожего в характерах, взглядах, мнениях. Иногда мне кажется, что я знаю Пэт много лет, знаю, как она поведет себя в той или иной ситуации, о чём думает, когда молчит. Иногда мне представляется, что моей учительницей она стала не четыре месяца назад, но очень-очень давно. Воспитывала в детском саду, учила читать и писать в школе, вела семинары в университете. Она похожа на всех моих лучших воспитателей и преподавателей, что в разные периоды на собственном примере учили меня и таких как я быть добрыми и отзывчивыми, упрямыми и настойчивыми.

Неделю назад мне пришлось прекратить свои уроки английского. Ребята, с которыми я раньше занималась, окончив свой кто шести-, кто девятимесячный курс, разбежались-разъехались кто куда. Новая группа Пэт оказалась слабее моего уровня, продолжать занятия, особенно при учёте того, что они недешево мне обходятся, было бессмысленно. Сказала Пэт, что ухожу, Пэт ответила, что понимает. Устроили по традиции прощальный вечер, разошлись. Помню, как выпускаясь со школы, университета, жалела преподавателей, что за долгие годы привыкли и привязались к своим ученикам, а теперь навсегда выпускают их на свет белый из своего учительского гнезда. Рассуждала примерно так: «Нам, ученикам, хорошо, у нас впереди еще столько нового, интересного. А им, бедным, каково! Начинать сначала и всё по тому же кругу. Скукотища!» Однако на этот раз жалела я не столько Пэт, сколько себя саму. Ничего нового и интересного впереди мне не представлялось, наоборот, чувствовала себя несправедливо обделенной, недополучившей того, чего хотелось получить. Конечно, за почти четыре месяца ежедневных занятий английский мой улучшился, но ведь язык - это такая вещь тонкая… Предела совершенству не существует, пропасть между мной и людьми, для которых английский родной, по-прежнему гигантская. Да и в конце концов разве в одном языке дело? Не одному только языку Пэт всех нас учила.

С момента моего последнего занятия не прошло и двух дней, а я уже дожидалась Пэт в колледже у её кабинета в надежде напроситься на частные уроки. Смешно вспоминать, волновалась как влюбленный перед первым свиданием. А вдруг не согласится? А вдруг у неё времени свободного не окажется? А вдруг такого рода услуги будут мне не по карману? Муж вдоволь надо мной за это время посмеялся. С Пэт он знаком лично, сомнений в том, что вопрос этот мы с ней как-нибудь да уладим, у него не было никаких. Трудностей и вправду не возникло – договорились встречаться дважды в неделю по часу в том же самом колледже. По поводу денег Пэт сказала, чтобы я не волновалась.

Однако я волновалась. Особенно когда после первого занятия Пэт не взяла с меня ни копейки. В конце второго урока проявила настойчивость, мол, мне неудобно и неловко и вообще я не знаю их новозеландских расценок, не знаю как в ситуации, которую она создала, мне себя вести полагается. Тогда Пэт спросила, сколько я зарабатываю в час в отеле. Поняв к чему она клонит, я, конечно, принялась возмущаться – это, мол, не одно и то же! На что Пэт ответила, что вся работа - работа. На том и порешили. Для информации: в Новой Зеландии стоимость часового занятия с квалифицированным преподавателем английского языка со стажем в сорок лет, как у Пэт, минимум в четыре раза превышает минимальную оплату труда, что полагается мне как горничной.

Если честно, я давно хотела спросить мнения Пэт, но не решалась. Я уже задавала свой вопрос другим - и русским, и иностранцам – однако ощущение, что надо мной посмеиваются, в меня не верят, не покидало ни на секунду, даже если люди и говорили то, что подсознательно мне хотелось бы услышать. Однако Пэт это куда серьёзнее, чем другие люди. Во-первых, она бесконечно симпатична мне чисто по-человечески. Во-вторых, моему к ней уважению нет границ - будучи маори, добиться того статуса, какой она на сегодняшний день имеет, из её же собственных рассказов было совсем не просто. Наконец, в-третьих, кому как ни ей, моей учительнице, иметь чёткое представление об уровне моего английского, и, главное, моем потенциале, моих способностях и возможностях для меня в её стране. И вот, набравшись смелости, я спросила Пэт, имеет ли в моём случае смысл продолжать учёбу в том направлении, в каком училась я у себя на родине. Смогу ли я работать в местных СМИ, писать и говорить на неродном языке так, как пишу и говорю на родном? Я внимательно следила за Пэт, я бы заметила любое неверное движение на её лице. Но неверного движения не было. Пэт ответила да. Сказала, что она не сомневается.

Себастьян и Валентин

Себастьян среднего роста, жилистый, энергичный, с живыми чертами лица и тёмными волосами ёжиком. Валентин - высокий блондин, с красивыми голубыми глазами и здоровым румянцем на щеках. Себастьян много и быстро говорит. Валентин чаще молчит и больше улыбается. Себастьян родился и вырос во французской деревушке из двадцати человек, Валентин - в посёлке из тридцати домов, что через дорогу от деревушки Себастьяна. Оба учились в одной школе, но так получилось, что познакомились, стали коллегами, а затем и друзьями совсем недавно, в Новой Зеландии. Себастьяну двадцать два года. Валентину девятнадцать. Себастьян в Окленде почти год, Валентин приехал несколько месяцев назад. Себастьян кровельщик, Валентин плотник. Оба работают на стройке, а по вечерам ходят на курсы английского языка.

«Нравится ли вам ваша работа?» - спрашиваю обоих французов. «Нравится», - кивает Валентин, а Себастьян принимается рассуждать, что бывает по-разному, что чаще всего рабочий или нерабочий настрой напрямую зависит от погодных условий. Когда тепло и солнечно, работается на ура, ну а если дождь или ветер, торчать весь день на крыше не очень-то весело. «Однако хорошего всё равно больше», - вставляет Валентин. Себастьян кивает. «Так что же самое хорошее?» - интересуюсь.

Рабочее утро Себастьяна и Валентина начинается в пять тридцать. В пять сорок пять, когда расслабленные и ленивые новозеландцы, которым, как правило, к девяти, а то и к одиннадцати, досматривают свои утренние сны, Себастьян и Валентин уже умыты, одеты, бодры и веселы. Начальство строгое, опаздывать нельзя. В шесть часов Себастьян и Валентин на крыше дома, который строят. Они готовятся к долгому рабочему дню. Они встречают рассвет.

«Рассветы в Новой Зеландии совсем не похожи на рассветы во Франции», - утверждает Себастьян. «Каждый новый рассвет не похож на предыдущий», - поправляет Валентин. «Самый потрясающий рассвет – в горах», - считает Себастьян. «Красивее всего, когда над морем», - не соглашается Валентин. И вот пока специалисты по рассветам делятся своими наблюдениями, я сижу и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз в России наблюдала за восходом солнца, и как же это получилось, что за десять месяцев в Окленде мы с мужем так ни разу и не встретили новозеландский рассвет.

Раз в неделю, в выходные, Себастьян и Валентин арендуют машину и отправляются за город. Они занимаются сёрфингом и скубадайвингом, ходят в горы, ночуют в палатках. Оба любят спорт и активный образ жизни. И именно поэтому ни разу ещё не пришли на занятия по английскому с выполненным домашним заданием. "Ну не могу я сидеть над книжкой или пялиться в телевизор", - жалуется Себастьян. «Столько всего интересного и полезного можно за это время переделать!» - добавляет Валентин. Меня, конечно же, возмущает факт сгребания в одну кучу домашнего задания, книги и, скажем, не самого лучшего телесериала, так же как и высказанное Валентином, исковерканное, по моему мнению, понимание полезности. Однако я вежливо молчу и улыбаюсь, точно так же как вежливо улыбаются и оба француза в ответ на мою просьбу пояснить разницу между регби и футболом, рассказать, невежде, что из себя представляет скубадайвинг.

«Ну что, понравились тебе мои французы?» - спрашиваю Диму по дороге домой. «Никогда бы не подумал, что буду про рассветы разговаривать с французскими строителями!» - усмехается муж. И тут вспоминается мне вдруг то, о чём с возрастом и прибавлением жизненного опыта уже почти начала забывать. А именно, что до того, как сама попала в отель, горничные представлялись мне некрасивыми, скучными и глупыми тётками. Так же как кровельщики и плотники, до некоторых пор, бородатыми пьющими и матерящимися мужиками. 

От самого себя тебе не скучно?

Наличие чего-то неладного в семнадцатилетнем Кене, нашем новом одногруппнике, стало очевидно в первый же день. Дело в том, что когда по традиции в начале занятия каждый из студентов по цепочке представлялся, рассказывая о себе, стране, из которой приехал, рассуждая на тему того, за что он любит или не любит Окленд, наш новенький Кен, для которого собственно всё происходящее и было затеяно, таращился в телефон. После неоднократных насмешливых замечаний Пэт, голова Кена лениво поднималась, глаза рассеяно смотрели поверх нас, уши продолжали не слушать, до тех самых пор, пока телефон снова не овладевал его вниманием. Когда очередь представляться дошла, наконец, до Кена, выяснилось, что не только слушать про других, но и рассказывать о себе он не очень-то жаждет. Всё, что в конце концов Пэт удалось из него вытянуть, так это то, что родом он из Вьетнама, а в Окленде, где ему очень не нравится, два с половиной года. 

Но так как я не Пэт, а надоедливая своей болтовней любопытная иностранка, которая к тому же разрешает списывать у неё домашнее задание, то пришлось угрюмому молчуну-Кену во время одного из перерывов быть со мной самую малость поразговорчивее.

- Как в Новую Зеландию попал?

- Родители эмигрировали два с половиной года назад.

- Чем занимаешься здесь?

- Ничем.

- Все два с половиной года ничем?

- Ну типа английский учу. Ходил на дневные курсы, перевёлся на вечерние.

- Зачем перевёлся, работу нашел?

- Нет, вставать рано надоело. Опаздывал постоянно.

- Так ты и сейчас опаздываешь, и занятия пропускаешь.

- Да потому что скучно.

- А что не скучно?

- Хочу уехать из Окленда.

- Куда?

- Назад во Вьетнам.

- У тебя там родные остались?

- Все родные здесь.

- Друзья?

- Друзей нет.

- Так что же ты там забыл тогда?

- Просто мне не нравится здесь.

- Почему?

- Скучно.

Следующий свой вопрос я не задала, но очень хотела. 

Несостоявшиеся каникулы

Мои ежедневные курсы английского обходятся нам с мужем, скажем так, в копеечку. Не называя цифр, скажу, что плата за моё обучение эквивалентна стоимости снимаемого нами жилья со всеми коммунальными услугами и целиком равна моей зарплате в отеле. Забавный каламбур получается: учусь, чтобы потом работать, работаю, чтобы сейчас учиться.

Однако с недавних пор я была вынуждена приостановить и свою работу, и учёбу. Причина сих незапланированных каникул совсем не страшная, временная визовая: сроки старой рабочей визы истекли, новая в процессе рассмотрения и оформления, что затянуться может как на несколько дней, так и месяцев. Таким образом, согласно своему новому временному статусу туристки, работать в Новой Зеландии я не имею права. Логическая цепочка очевидна: нет работы – нет денег; нет денег – нет учёбы.

К моей просьбе о временных каникулах бухгалтерия колледжа, где учусь, отнеслась с пониманием, тем же самым, с каким отнеслась два с половиной месяца назад к просьбе о том, чтобы оплачивать курсы не целиком, как это сделали все остальные мои одногруппники, но в рассрочку, по неделям.

И вот настроилась я уже на тихие домашние будни в одиночестве и беспокойном ожидании новостей от иммиграционной службы, как вдруг…

В пятницу после занятий по милой оклендской традиции отправились мы всей группой в бар, что по соседству с колледжем, отмечать возвращение одной из наших студенток домой, окончание недели, а заодно и мои на неопределенный срок каникулы. За бокалом вина Пэт как бы между прочим поинтересовалась, чем собираюсь я заниматься, пока дома сидеть буду, и, не дослушав перечень книг и фильмов, что настроилась я прочитать и посмотреть, предложила вдруг… продолжить ходить к ней на занятия БЕСПЛАТНО, пока снова на работу не выйду. Приходи, говорит, только рада буду.

Дима в ответ на подобное предложение только поморщился - хорошие отношения хорошими отношениями, а деньги деньгами: "Посиди-ка ты лучше дома, позанимайся самостоятельно». Послушавшись мужа, в понедельник на курсы не пошла, получив тем самым нагоняй от одногруппников: «Пэт спрашивала про тебя, ты уж приходи, раз сама она приглашала». Во вторник, стало быть, пришла. Пэт вела себя ещё доброжелательнее обычного, а колумбийцы так вообще ликовали, человеческие отношения, мол, восторжествовали над денежными! Но и на этом хорошие новости этой недели не закончились.

Сегодня утром получила письмо из иммиграционной службы с сообщением о том, что визу мне продлили на два года, и ликовала уже моя менеджер в отеле, счастливая вновь заполучить столь ценного сотрудника, как я: «Ну что, Мария, давай теперь без выходных, ототдыхала своё!» На этом собственно моим каникулам, что едва успели начаться, пришел конец. С завтрашнего дня вновь вступаю в свой привычный будничный круг. И только одна мысль сильнее прежнего продолжает радовать. Ах, всем бы таких преподавателей, как моя Пэт!     

Жить своей жизнью. Джастин

Джастин 26 лет, она родилась и выросла в Колумбии, в столичном семимиллионном городе – Боготе. В Новую Зеландию приехала на шесть месяцев - попрактиковать английский, посмотреть на людей. Джастин модно одета и ярко накрашена. У неё шикарные чёрные вьющиеся волосы и крутой фотоаппарат, который всегда при ней.

История прекрасных волос Джастин, так же, как и история её не менее прекрасного фотоаппарата, заслуживает отдельного упоминания. Дело в том, и волосы, и фотоаппарат - две вещи, стопроцентно запоминающиеся при первой с колумбийкой встрече, а позже у всех её знакомых – в том числе и знакомой по курсам меня - с ней обязательно ассоциирующиеся ("Ух ты, какие волосы! Совсем как у Джастин!", "Крутой фотоаппарат, но у моей знакомой Джастин круче"). А теперь представьте себе моё удивление, когда выяснилось, что и шикарная причёска и фотокамера появились у их обладательницы сравнительно недавно!

На горе длинноволосой красавице-маме девочка родилась с волосами тонкими и тусклыми. Мать косо посматривала на лысоватого папашу-виновника и всеми силами старалась положение вещей исправить, неустанно пичкая маленькую Джастин рыбьим жиром, приговаривая, что красивые волосы - залог успеха девушки среди мужчин. Джастин плакала горькими слезами, ненавидя рыбий жир, свою настырную мамашу, а заодно и всех на свете мужчин, ради которых она, якобы, должна идти на такие жертвы. Рано или поздно эта отчаянная детская ненависть всё равно должна была во что-то вылиться. Вот она и вылилась – в пятнадцать лет Джастин в первый, но не последний раз чуть не довела свою заботливую маму до сердечного приступа, вернувшись однажды со школы наголо обритая. «Моя дочь – лысая лесбиянка, ни один дурак её замуж не возьмёт, так и будет всю жизнь на моей шее сидеть, пока в гроб меня своим упрямством не загонит», - в отчаянии делилась с соседками своей сердечной болью мамаша. А в это время волосы у Джастин постепенно отрастали и - о чудо! - совсем уже не такие, как были раньше, но густые, здоровые и волнистые, точь-в-точь как у матери.

Тем временем мама Джастин смягчилась и, вновь уверовав в свою нерадивую дочь, начала активно прилагать все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы определить её в хороший университет на престижный экономический факультет. Мнения самой абитуриентки никто, разумеется, и не спрашивал. Да если б и спросили, ответила бы она разве? Дело в том, что в глубине души Джастин всегда чувствовала себя натурой несколько артистической – ей нравилось рисовать, нравились книги и хорошая музыка. Но разве это хоть о чём-то говорит? Да и мало ли кому, в конце концов, музыка да книжки нравятся! Заикнись она тогда, что хочет быть художницей или музыкантом, скандал был бы похлестче, чем когда голову обрила. Вот она и молчала. Молча поступила, молча университет окончила. Ход конём Джастин сделала позже, когда пришло время на работу устраиваться. Вместо того, чтобы по собеседованиям ходить, назанимала у друзей и родственников денег, купив себе дорогущий по тем временам фотоаппарат и отправившись на курсы фотографии. Стоит ли говорить, что мама её в это самое время пережила свой второй сердечный приступ и с тех самых пор, даже несмотря на то, что Джастин смогла в итоге устроиться фотографом в местный журнал, продолжает считать её человеком пропащим.

На то, чтобы отправиться в Новую Зеландию, Джастин терпеливо откладывала деньги почти пять лет. Она придумала себе, что именно здесь, в Новой Зеландии, столь отличной и такой далёкой от её родной страны, она сможет, наконец, разобраться в себе, понять, чего хочет от жизни и в каком направлении ей дальше двигаться.

И вот она уже третий месяц в Окленде. Вот она пристально из объектива своего любимого фотоаппарата вглядывается в Новую Зеландию, её красивые ландшафты, местных жителей, туристов, чистые аккуратные улочки. «Нет, это не мой город, - рассуждает Джастин, - здесь слишком тихо, спокойно, люди слишком расслаблены и холодны друг с другом». В Окленде колумбийке не хватает привычного непрекращающегося шума и движения на улицах, жизнерадостных латиноамериканцев, одинаково празднующих как собственные удачи, так и неудачи, своих бешеных наполненных делами и заботами будней.  

Поняла ли она, наконец, чего хочет от жизни? Джастин утверждает, что да. Говорит, что самое для неё важное – самостоятельность и независимость. Она не желает жить с родителями, не хочет выходить замуж, совершенно спокойно допускает, что детей и семьи в её жизни может и не быть. В близлежащих планах - путешествовать и продолжать заниматься фотографией. Её не страшит совершенно одиночество, не пугает отсутствие денег – мне, мол, многого не надо, а на одну себя всегда заработаю. Главная же мечта Джастин – научиться слушать свой внутренний голос, доверять себе, не зависеть от стереотипов и чужого мнения, другими словами, жить свой жизнью.  

Обо всём этом Джастин рассказывает нам с мужем в баре за кружкой пива. Мы сидим напротив и внимательно слушаем, любуясь её эмоциональностью, искренностью, молодостью, красотой. Однако не мы одни наслаждаемся обществом Джастин. Рядышком с ней – чернобровый красавец и модник Хуан Камило. Он тоже колумбиец и тоже мой одногруппник. Так же, как и Джастин, ему 26, по образованию он инженер, в Окленде почти полгода, через две недели уже домой возвращается. На занятиях Хуан Камило неизменно садится рядом с Джастин, в перерывах ходит ей за кофе, провожает домой. Джастин говорит, что они хорошие друзья.

- Хуан Камило, а ты определился, как хотел бы дальше жизнь свою строить? - спрашиваю.

- Ну у меня всё гораздо проще, чем у Джастин. В моих планах хорошо зарабатывать, накопить на дом, жениться и двоих сыновей воспитать.  

- А жену какую хотел бы? Что делать будешь, попадись тебе такая же независимая, как Джастин?

- Вообще-то мне независимые девушки нравятся. Ну, может быть, чуть менее независимые, чем Джастин.

Джастин улыбается.

Что станет с Россией через двести лет?

Через двести, триста лет жизнь на земле будет 

невообразимо прекрасной, изумительной.

 Чехов. Три сестры

На курсах в одной группе со мной занимается ещё шесть человек. Три парня и три девушки. Все из Колумбии. Одна из девушек по профессии фотограф, один из парней – кинорежиссёр, остальные четверо с техническим образованием. Все примерно одного со мной возраста, университет окончили года два-три назад. В Новую Зеландию приехали по студенческим визам специально учить язык. Большинство  живёт в новозеландских семьях, практикуя английский и в домашней обстановке в том числе. Уровень языка у каждого из них весьма приличный, желание его учить и свободно на нём разговаривать огромное, а это значит, ни одного пропущенного занятия, ни одного недовыполненного домашнего задания. Для чего всем этим ребятам нужен английский? Чтобы после окончания учёбы вернуться к себе домой и занять хорошую позицию в хорошей международной компании.

Жить в Колумбии непросто. В Колумбии коррупция, бюрократия, бандитизм, низкая заработная плата и проливные дожди по полгода. Разница между уровнем жизни в Колумбии и Новой Зеландии налицо. Каждый из шестерых моих одногруппников эту разницу видит и вслух о ней говорить не стесняется. А потому, когда наша преподавательница Пэт сетует на какой-нибудь новозеландский «беспредел», скажем, бюрократического характера, колумбийцы только посмеиваются и руками машут – да разве это беспредел? Вы нашего беспредела не видели!

У каждого из этих ребят на данный момент есть пусть и небольшая, но вполне реальная возможность остаться в Новой Зеландии легально. Однако ни один из них не собирается этой возможностью воспользоваться. Почему? Потому что Паолу дома ждёт большой белый пёс, который почти ничего не ест и воет по ночам на её фотографию. Потому что Элизабет не представляет своей жизни вдали от родных, которых у неё включая всех двоюродных и троюродных братьев, сестёр, тётушек и дядюшек добрая половина родного небольшого городка. Потому что Диего считает латиноамериканскую культуру самой лучшей, а Оскар просто любит свою страну.

Однажды на занятии, когда все всемером мы наперебой приводили примеры из жизни у себя дома, старательно убеждая друг друга в том, как непросто в сравнении с развитой Новой Зеландией жить в родных наших странах, Пэт, прекратив наш гомон, попросила поднять руку тех из нас, кто считает, что тяжёлая ситуация в его стране со временем изменится к лучшему, и жить, соответственно, станет легче. И что же вы думаете? Все шесть колумбийцев подняли руки!

Когда меня, оказавшуюся вдруг в меньшинстве, попросили свою позицию объяснить, я вполне искренне призналась, что давно уже в возрождение своей страны не верю и что, по моим наблюдениям, точно так же не верит в это и добрая половина моих соотечественников. Пэт в ответ поинтересовалась, что же станет, на мой взгляд, с Россией лет через двести. Что могла я ответить? Начала неуверенно рассуждать, что если моя страна и будет к тому времени ещё существовать, то окажется в десятки раз меньше, чем она есть сейчас, потому что какая-та её часть достанется японцам, которым Курилы, например, давно бы уже отдать пора, что-то отойдёт китайцем, что-то отделится и заживёт своей самостоятельной жизнью, охотно позабыв навязываемые столетиями русскую культуру и русский язык и тд и тп. И вот пока я подобными прогнозами занималась, Пэт, мои одногруппники, да и я сама - все мы обратили вдруг свои взоры на красующуюся на стене карту мира, и, в частности, на бескрайних размеров Россию, которая с десяток всех их Новозеландий и Колумбий вместе взятых легко могла бы в себя вместить. И внезапно так обидно, так грустно стало. Как будто я предательница и самым подлым образом Родину свою предаю, а они все, чужие мне и далёкие, молча и безучастно при гнусном этом событии присутствуют.

Как и во многих других странах, в России сотни кажущихся неразрешимыми проблем и вопросов. Однако главная наша проблема, разумеется, не в Путине, не в государственном устройстве или нечистых на руку чиновниках. Главная проблема, конечно же, в нас самих. Как писал Пелевин, в антирусском заговоре участвует всё взрослое население страны.

Смотрела как-то раз на канале Культура передачу про русское дворянство, про то, как здорово всё в те далёкие докоммунистические времена устроено было. Всё, за исключением одного-единственного момента - склонности к саморазрушению и самоуничтожению внутри самих представителей дворянства.

И Герцен, и Добролюбов, и Некрасов, зачем и почему все эти умные и образованные люди так яростно в своё время пилили сук, на котором сами же и сидели? Здоровая критика в отношении самих себя – это прекрасно и полезно. Но где граница между здоровой критикой и отречением от собственного я? Не является ли склонность к самоистреблению нашей русской национальной чертой и одновременно причиной всех наших бед и несчастий?

Жизнь и удивительные приключения моего учителя

Тот самый Эдсон

Кроме Пэт, занимающейся с нами английским академическим, есть у нас на курсах и другой преподаватель, чья задача – класс разболтать и к приходу более серьезно настроенной Пэт подготовить. Обаятельный и моложавый Эдсон, с гордостью называющий свой возраст – пятьдесят три, лишь бы снова и снова порадовать себя привычной уху репликой: «Ах, как хорошо вы выглядите!», для оживления атмосферы на занятии не побрезгует, пожалуй, ничем –  и споёт, и станцует, и фокус покажет, не говоря уже о том, что самые щекотливые и опасные темы под всеобщее наше волнение и воодушевление поднимает. Вертится, в общем, на своих длинных стройных ногах по аудитории как волчок, байки из собственной жизни рассказывает, по-детски ликует, глядя на наши раскрытые от удивления рты, и уж очень иногда того самого Мюнхгаузена напоминает.  

История жизни Эдсона, обрастающая каждое занятие всё новыми и новыми захватывающими подробностями, настолько невероятна и необычна, что местами и вправду со сказками знаменитого барона легко могла бы соперничать. Начать хотя бы в того, что белокурый и голубоглазый наш учитель с вполне себе новозеландским произношением никакой не новозеландец, раз, и даже не носитель языка, два, но такой же, как и мы, приезжий, с заграничным паспортом и всего-навсего трёхлетним стажем жизни в Новой Зеландии. Об этой маленькой подробности я не то, что не догадывалась, но, вероятно, так никогда бы и не узнала, если бы на третьем моём занятии Эдсон, обратившись к студенту из Бразилии, не затараторил вдруг на языке одинаково для меня чудном и чуждом – португальском. Произведенный эффект был, разумеется, ошеломляющим, вопросы, почему, зачем и как, градом со всех сторон посыпались. А Эдсону того только и надо было – вот уж кого хлебом ни корми, дай о своих приключениях рассказать да изумленными лицами слушателей вдоволь насладиться.

Три любви Эдсона. История первая. Джейн Майер

В небольшом бразильском городке в совершенно обыкновенной семье почти полвека назад родился малыш Эдсон. Никакого особенного интереса к английскому ребёнок не проявлял, предпочитая, как всякому нормальному бразильянцу и положено, футбол любой даже и интересной книжке. Однако ситуация изменилась в корне с появлением в классе новой девочки американки Джейн Майер, приехавшей в Бразилию на год по программе обмена учить португальский язык. Эдсону было в то время двенадцать лет, что такое настоящая любовь до знакомства с Джейн он не знал, а узнав, понял главное – любить человека – значит любить его целиком, любить всё, что прямо или косвенно с ним связано. Так маленький Эдсон полюбил английский, полюбил за то только, что был язык этот родным для его прекрасной платонической возлюбленной, которая – о, жестокосердная! - уехав через год домой в Штаты, в ответ на пылкое письмо бывшего одноклассника поддерживать общение на расстоянии наотрез отказалась, прислав в утешение адрес своей подружки, которая, якобы, не прочь попереписываться с бразильянцем и с которой Эдсон мог бы при желании практиковать свой английский.

Так несчастный влюблённый впервые узнал, что такое разбитое сердце, однако адресом подружки всё же не пренебрег, не без удивления придя по прошествии некоторого времени к выводу, что любовь в жизни мужчины не обязательно только одна и сразу на всю жизнь.

История вторая. Помела

Помела, подружка Джейн, стала второй по счёту возлюбленной Эдсона. Их активная переписка продолжалась целых три года, воодушевив молодого бразильянца записаться на курсы английского, дабы в своих чувствах  искуснее изъясняться.

До окончания школы Эдсону оставался всего год, а он так ни разу ещё и не увидел ту, с которой собирался провести вместе остаток своей обещающей быть долгой жизни – великолепную американку Помелу, зацеловывающую каждое отправляемое ему письмо так, что написанное не всякий раз разобрать под помадой удавалось. Стоит ли говорить, что Эдсон находился почти в отчаянии, когда на помощь неожиданно пришёл отец, организовавший для сына год обучения в американской школе, в том самом городе, где жила его драгоценная Помела.

За год, проведенный в Штатах, Эдсон и Помела встретились ровно четыре раза. За это время осознал молодой бразильянец ещё одну важную вещь про любовь - любить на расстоянии и любить рядом совсем не одно и то же. Вернувшись по окончании учёбы в Бразилию, он твердо решил не морочить себе больше голову мыслями любовного, а заодно и лингвистического характера. Вспомнив свою имевшую место в детстве привязанность к футболу, Эдсон взял да и поступил на физкультурный факультет. И быть бы ему, длинноногому, великим спортсменом, возможно даже очередным выдающимся бразильским футболистом, если бы не случай. Или судьба?

Небольшое от любви отступление. Случай или судьба?

В местной языковой школе, где Эдсон ещё во время своей влюбленности в Помелу занимался английским, возникла срочная необходимость в учителе. В маленьком городке все друг друга, как и полагается, в лицо знали, а значит, уж конечно знали и то, что девятнадцатилетний Эдсон месяц как из Штатов вернулся. «Попробуешь преподавать? Ну расскажешь для первого раза про своих Джейн да Помелу, про то, как благодаря им в Штатах оказался, студентам интересно будет». Действительно, почему и не попробовать шутки ради? Попробовал раз, второй, третий… и втянулся.

Через два года учительской деятельности, возгордившись хвалебными отзывами студентов в свой адрес, бросил молодой и амбициозный преподаватель за ненадобностью свой физкультурный факультет и отправился, воспользовавшись неожиданно появившейся возможностью, на несколько лет в Ирак преподавать язык там. После Ирака на полгода задержался в Германии, потом снова в Штаты и вновь Ирак. Так и мотался по белу свету в поисках счастья, пока не познакомился в Бразилии  в своём же городке с восемнадцатилетней Патрисией, окончившей те же курсы английского, что когда-то и он сам.

История третья. Патрисия

Патрисия обожала английский и мечтала путешествовать. Эдсону к моменту знакомства с ней шёл уже тридцать первый год, о любви он знал достаточно, а потому времени зря терять не стал, на молоденькой бразильянке в два счёта женился, увезя её вслед за собой по миру кататься. Первый из троих сыновей Эдсона и Патрисии родился в Японии. Ребёнок стал сигналом к тому, чтобы вернуться, наконец,  домой и зажить нормальной оседлой жизнью, что молодая пара незамедлительно и сделала, открыв по приезде в Бразилии собственную школу английского языка, где оба супруга успешно преподавали.

Мои дети не будут жить в этой стране!

Идея снова двинуться в путь возникла, когда младшему из сыновей Эдсона исполнилось девять лет. В тот год школу Эдсона и Патрисии ограбили дважды, взломав дверь и унеся из помещения всё абсолютно, включая парты и учительский стол. "Мои дети не будут жить в этой стране!" - стукнул кулаком по столу разгневанный Эдсон, обратив свой взор в сторону маленькой мирной и цивилизованной Новой Зеландии. 

Процесс эмиграции был длинным и сложным – ну кому, скажите, пожалуйста, нужны в англоговорящей стране преподаватели английского языка из Бразилии! Однако чем чёрт не шутит - на руку сыграли тридцатилетний стаж учительской деятельности, опыт преподавания в разных странах, сертификаты на проф пригодность и, полагаю, личное природное обаяние Эдсона, которому колледж, где он сейчас работает и куда я хожу на курсы, предоставил в итоге все необходимые документы для получения резидентства Новой Зеландии.

Эпилог

Слушая подобные истории, не перестаёшь удивляться тому, как необычна, разнообразна и непредсказуема может быть человеческая жизнь. За три года в новой стране сыновья Эдсона без особого труда интегрировались в многонациональное новозеландское общество. Патрисия, не имея высшего образования, смогла устроиться в университет организатором студенческих мероприятий. И пусть собственной школы, как в Бразилии, у Эдсона в Окленде нет, зато есть возможность в более комфортных условиях заниматься тем, чем вот уже тридцать три года он непрерывно занимается,  а именно, преподавать английский язык, рассказывая удивительные истории своей удивительной жизни, вдохновляя нас, своих студентов, на великие дела и свершения.

Учиться у маори

К тому времени, когда на землю обетованную новозеландскую впервые ступила нога человека с большой земли - голландца Тасмана, племя маори преспокойно на прекрасном зелёном острове жило и плодилось, почитая “страну длинного белого облака” своей страной, родиной и домом. Но пришел Тасман, а вслед за Тасманом Кук, а вслед за Куком его соотечественники британцы, которые, погостив у угрюмых и не слишком радушных аборигенов, взяли да и порешили домой в дождливую и туманную Англию не возвращаться, но жить там, где солнце, девственная природа, ни одного хищного животного или ядовитого насекомого. Против огнестрельного оружия мускулы и мышцы, как известно, бессильны. Маори подвинулись, ни подтверждения квалификации, ни сдачи экзамена на знание языка с британцев не потребовали, однако обиду на незваных гостей затаили, на протяжении многих лет продолжали дуться и зловеще зубами скрежетать. Что оставалось при таком раскладе англичанам, мечтавшим жить в цивилизованном и культурном обществе, не боясь, что злопамятный сосед, бывший некогда хозяином, нож в спину втихомолку воткнёт?

Существует мнение, что спокойное отношение новозеландцев к въезду в их страну на постоянное место жительства людей из разных стран и культур уходит своими корнями в национальное чувство вины перед коренным населением. Вроде как, проповедуя толерантность, гостеприимство и мир во всем новозеландском мире, озеландившиеся британцы пытаются таким образом загладить грешок из прошлого. Не берусь судить, во-первых, насколько справедливо такое мнение, во-вторых, можно ли в принципе хорошим поведением в настоящем искупить зло и насилие прошлого, однако, какой бы ни была первопричина, результат вне сомнений радует – и на том спасибо.

Идея поближе познакомиться с кем-то из маори, со временем ставшая навязчивой, возникла с самого первого моего дня в Новой Зеландии. Вот только как назло, ни на работе, ни на лестничной площадке, ни, на худой конец, в длинной магазинной очереди они мне не попадались. Любые другие национальности с самых отдаленных частей света – пожалуйста, маори – лишь на улице в толпе, чаще всего в качестве попрошаек. Можно было бы, конечно, при желании и с попрошайкой заговорить, умаслив его предварительно денежкой, однако угрюмые лица и мощные богатырские тела темнокожих бродяг как-то не очень на разговор воодушевляли. Ну нельзя же, – расстраивалась я, - проживая в Новой Зеландии, не знать лично ни одного из её потомственных коренных жителей! Рано или поздно судьба с кем-то всё равно должна свести! Действительно, свела. В самом неожиданном месте, в самый неожиданный час.

Моя преподавательница английского Пэт – потомственная маори, так же, как и её муж, и, соответственно, трое их детей. И почему я не раскусила Пэт в первый же день, ума не приложу! Чёрные глаза, чёрные волосы и смуглая грубая кожа - ну наверное корни латиноамериканские или азиатские. Акцент новозеландский – пожалуй, иммигрантка во втором-третьем поколении. А ведь не на цвет волос и акцент смотреть следовало бы!

Отличительная черта всех маори – сильное крупное тело, тяжелый сверлящий взгляд, угрюмое неприветливое лицо, особенно если без улыбки, мужской тип поведения у женщин. Вот вам приблизительный портрет моей учительницы, не хотели бы с такой позаниматься? А если я скажу, что за какую-нибудь неделю наших ежедневных встреч я влюбилась в неё окончательно и бесповоротно?

Если познакомиться с маори я мечтала давно, то познакомиться с интеллигентным и образованным маори мечтать даже и не осмеливалась, потому как уверенности, что такие в природе существуют, честно говоря, не было. Как-то раз принесла из библиотеки книжку выдающейся маорийской писательницы, насколько можно аннотации верить. Так и пролежала та книжка на полке непрочитанная. Полистала – сплошные восторженные описания природы. Ну о чем еще маори напишут? Нет, не моё.

Пэт - учитель английского с сорокалетним стажем, несколько лет жила и преподавала язык в Китае, Индии, много путешествовала. Первая отличительная её черта как преподавателя – абсолютно ровное и несколько дистанцированное отношение к студентам, никаких вопросов и расспросов в отношении частной жизни, очевидное нежелание кого-то выделять, переходить на личности и уж разумеется, никаких любимчиков. Черта вторая – скептический склад ума и какая-то особенная любовь к спорам и дискуссиям. Я, конечно же, отдаю себе отчёт, что темы занятий прописаны в учебнике и не ею выбраны, но, согласитесь, заставить весь класс активно и с чувством обсуждать на чужом языке проблему сбалансированного экономического развития стран, это талант нужен. Пэт не верит на слово, требует примеров, доказательств, оппонирует на любую тему, разжигает полемики и споры. Её традиционный ко мне вопрос - а как в России, а что по этому поводу говорят русские политики, вкупе с недоверчивым взглядом в ответ на мои фантазии, по самолюбию бьет ужасно, призывая к сознательности в отношении ряда вопросов, ранее для меня, политикой мало интересующейся, всерьез и вовсе не существовавших. Вот вам и аполитичные новозеландцы. Вот вам и попрошайки маори. Вот вам и восторженные описания природы.

Незадолго до отъезда в Новую Зеландию смотрела в Москве пьесу одного молодого современного драматурга про каннибализм времён блокады Ленинграда. Среди главных героев – деревенская женщина пятидесяти лет с выводком детей разных возрастов и ленинградец, преподаватель вуза, сосед женщины по лестничной площадке, приблизительно её же возраста, с маленькой дочкой. Чтобы выжить и спасти от голода детей, героиня отрезает ягодицы у замерших человеческих трупов, ест сама и кормит семью. Мужчина, узнав об этом, приходит в ужас, прекращает с соседкой общаться, запрещает дочке видеться с её детьми, постепенно сходит с ума и в конце погибает. Помню, как во время обсуждения пьесы зрители высказывали свои неоднозначные мнения по поводу каннибализма, оставляя после многочисленных за и против свои симпатии всё-таки на стороне вузовского преподавателя.

На одном из занятий с Пэт, когда зашла речь о моделях поведения человека в экстренной ситуации, я вот так же в нескольких словах пересказала ей сюжет пьесы, поинтересовавшись, как бы она лично повела себя при подобных обстоятельствах, стала бы есть людей или нет. И что же вы думаете, ответила Пэт? Стала бы. Если бы речь шла о том, чтобы выжить, то стала бы не раздумывая! Другого, честно говоря, услышать я и не ожидала. Потому что в этом-то и есть, согласно моим личным наблюдениям, отличие интеллигентов русских, всегда немного в облаках и теориях витающих, и интеллигентов маори, которые, во-первых, всё-таки существуют, а, во-вторых, несмотря на своё образование, разносторонние знания и скептический ум, к земле и земному по-прежнему поближе многих остальных будут.

История моего английского

Со своей первой зарплаты муж исполнил, наконец, следующую по счету свою мечту – записал меня на курсы английского. Уже давно убедившись в недостаточной моей сознательности в отношении лингвистического рода вопросов, оставил он тщетные попытки научить меня сам, так же, как и наивную веру в то, что знание само придёт. Так что, с понедельника у меня начинается новая насыщенная жизнь – с утра на работу, с работы на курсы, перед сном домашнее задание и обед на завтрашний день. Ух, потираю ладошки в предвкушении!

В отличие от влюбленного в язык Димы мои взаимоотношения с английским всегда были несколько вялыми, несмотря на то, что тянутся они еще с начальной школы и насчитывают, таким образом, аж целых семнадцать лет! Ах, если бы только могла я догадаться, легко представляя себя в детстве в роли археолога, диктора на телевидении и даже космонавта, что выйдет в итоге из меня самая настоящая эмигрантка! Ни в каком сне - ни в страшном, ни в прекрасном - подобное и присниться мне не могло, а потому в то самое время, когда ещё не знакомый мне будущий супруг уже знал наверняка, что из себя представляет герундий и сколько прошедших времен в английском языке, меня занимали совсем другие вопросы и интересы, а, следовательно, и английский учила я ровно настолько, насколько по школьной программе требовалось, а требовалось, к сожалению, совсем немного.

В университете, познакомившись с уже тогда эмигрантски настроенным Димой, на неосновной для моей специальности иностранный язык точно так же, как и в школе, ни времени, ни желания у меня не оставалось – в тот сказочный период столько нового и интересного происходило одновременно, что даже и подозревая о возможной роли английского в моей дальнейшей жизни, заставить себя поднять его в рейтинге своих интересов с предпоследних мест никак не удавалось. И хотя курсе на четвертом я добросовестно записалась на занятия по английскому, которые вёл в то время в местной языковой школе мой супруг, толку из этого вышло немного. Настроиться на серьезный лад не получалось, требование мужа обращаться к нему на Вы и тщательно скрывать нашу с ним связь, вплоть до того, чтобы публично оплачивать занятия его же деньгами, очень веселило и забавляло, отвлекая от главного – английского.

В свете вышеописанной моей халатности и безалаберности можно ли было ожидать каких-то лингвистических чудес во время моего первого трёхмесячного пребывания в англоговорящей стране? Оказавшись по программе студенческого обмена в Америке, я и двух слов связать не могла, всё больше улыбалась и разговаривала как робот – заученными дома репликами в ответ на знакомые из учебника фразы. Однако на Америке дело не закончилось, следующими этапами на пути овладения никак не дававшимся мне языком были шесть месяцев заточения на круизном лайнере в коллективе без единого русскоговорящего, а также полтора месяца самостоятельной подготовки к международному языковому экзамену, без которого Новая Зеландия принимать меня ни в какую не хотела.

Вот с таким лингвистическим багажом семь месяцев назад я очутилась в Окленде. И хотя, казалось бы, теперь уже и говорю, и понимаю куда лучше прежнего, однако всё ещё не так, как хотелось бы мне, мужу, а, главное, потенциальному моему работодателю. Хотя… Помню, как на третий или четвёртый мой рабочий день в отеле коллега-новозеландка поинтересовалась, не из Новой Зеландии ли я родом. Моя естественная реакция – неужели по языку не видно? На что та растерянно пробубнила, ну да, пожалуй, акцент чувствуется. Акцент? Это в то время, пока мой русский муж продолжает морщиться и кривиться, исправляя грамматические ошибки и исковеркано произнесенные мною слова? Когда, радостная, рассказала историю эту Диме, он, разумеется, поспешил пыл мой охладить - она это из вежливости или, максимум, потому, что в иммигрантской Новой Зеландии понятие «свой – чужой» не так остро стоит, как в той же России, да и вариантов английского здесь тьма-тьмущая, каждый говорит, как может – лишь бы понимали. Ну и в добавление стандартное мужнино - если тебя это устраивает… Ах нет, не устраивает. Хочу говорить много и быстро, как на родном, хочу читать не только сказки и беллетристику, но и научную литературу, хочу писать так же, как сейчас пишу…

На курсах меня определили в группу Upper-Intermediate, и вчера я уже отсидела положенные в день четыре часа на пробном занятии – присматривалась к учителю, остальным студентам. Ну что могу сказать, все доброжелательные, любопытные – а как по-русски здрасьте, а лето в России бывает, а в Сибири люди тоже живут или только медведи бурые? Так получилось, что в моей небольшой группе кроме меня все остальные студенты - из Колумбии, а, стало быть, Россия для них настоящая терра инкогнита. Что ж, будем открывать – они для себя Россию, я – культуру латино-американскую, ну и, разумеется, дружно и все вместе красивый, мелодичный, и мне, и им для жизни в Новой Зеландии исключительно необходимый английский язык.