Гаудеамус игитур

Наверное, после двух недель еще слишком рано делать какие-либо выводы, но предчувствие, что пройдет время и решение вернуться в университет я назову лучшим решением в своей жизни, не оставляет ни на миг. Знакомо ли кому это состояние, когда ты делаешь что-то, а внутренний голос говорит, что всё по плану, ты на правильном пути, и пусть до места назначения еще далеко, дорогу осилит идущий и нет ничего важнее, чем выбрать верное направление. С того самого момента, когда вслед за мужем я отправилась во все наши тяжкие, ощущение, что живу не своей жизнью и делаю не то, что способно принести настоящее удовлетворение, и что счастье не в количестве увиденного и перепробованного, но в качестве, во внутреннем согласии и принятии того, что происходит вне тебя, преследовало постоянно, и все представлялось временным, а хотелось непреходящего, того, на что всегда, при любых обстоятельствах можно рассчитывать.

Университет он и в Окленде университет, и в Самаре. И неважно, пишут ли преподаватели на доске мелом или пользуются прожекторами и практикуют уроки по скайпу (у нас намечается один такой с профессором из Австралии), сама академическая атмосфера очень похожа, и похожи люди, как те, кто делится знаниями, так и те, кто пришел их получать. Найти своих и успокоиться, так говорят. И я знаю, что если есть где-то в этом мире “мои”, то они там, среди преподавателей и студентов, тех, кого волнуют те же вопросы, кто читает те же книги, думает похожие мысли, среди которых не чувствуешь себя пришельцем с другой планеты, на каком бы языке ты не думал. Это как после долгого путешествия вернуться домой.

На одной из лекций по поп-культуре ко мне подсел одногруппник по имени Пол, новозеландец с маорийскими корнями. Пол староста в нашей группе, активный во время дискуссий, легкий на подъем и очень общительный. Рассказал, что хочет написать книгу о Новой Зеландии, что статья Брукнера о скуке ему совершенно не нравится и что он не понимает, как можно тратить время на тоскливые мысли и ничегонеделание, когда столько нужно успеть. Больше всего на свете он боится не успеть, вокруг так много интересного, неизвестного, нового, а времени так мало. Пол постоянно что-то читает и хорошо готовится к занятиям. А ещё ему семьдесят шесть лет. 

Урок усвоен

Моя первая учебная неделя началась с двухчасового занятия по академическому письменному английскому. Пришла вся такая пунктуальная на пятнадцать минут раньше положенного времени. Оказалось, слишком рано – остальные студенты дружно опоздали минут на десять, учитель – на все пятнадцать, потому как по ошибке был направлен не в ту аудиторию. Не знаю, удалось ли скрыть разочарование, пока разглядывала своих новых одногруппников – второкурсники-азиаты с юридического и бизнес факультетов, маленькие, щупленькие, стеснительные до ужаса, не улыбаются и не здороваются, на моё повторное приветствие повынимали наушники из ушей «А? Что случилось?» Ну и ладно, думаю, не детей же мне с ними рожать, к тому же на остальных предметах будут другие студенты. Сконцентрируюсь лучше на учебе. И села, на свою голову, поближе к преподавателю.

Никогда раньше мне не приходилось подолгу общаться с англичанами, ни по работе, ни по учебе, ни в жизни. Мои предыдущие учителя английского в Новой Зеландии были бразильянец и маори. С обоими отношения сложились на удивление легко и быстро, за шутки и безобидные колкости в угол не сажали, дискуссии и пространные разговоры не по теме обычно только поощрялись. Эдсону до сих пор при встрече бросаюсь на шею, не говоря о Пэт, кто мне как мама. Совсем не такой мой новый учитель мистер Уайт из Манчестера - меланхоличный и чопорный англичанин лет пятидесяти, высокий, седовласый, с очками на кончике носа.  

Конечно, я была не права, не стоило так себя вести, тем более в первый день. Но то ли ленивый монотонный голос учителя усыпил мою бдительность, то ли обида взяла за то, что по окончании первого часа никто так и не поинтересовался, как меня зовут, то ли невовлеченность остальных студентов разозлила, но я принялась отчаянно спорить. И ладно бы по делу, а то ведь так, лишь бы сказать, спор ради спора. Объясняет, скажем, мистер Уайт фразу «Hard writing – easy reading», а я ему про Пруста, разве легко читать Пруста, разве easy reading цель всякого писателя? Или рассказывает мистер Уайт, что даже после тринадцати лет в Новой Зеландии продолжает чувствовать себя чужим, а я ему припев из Стинга, это, мол, у вас, англичан, в крови своей инородностью кичиться. Или вот ещё, мистер Уайт очень переживает, что вследствие процесса глобализации английский язык упрощается и деформируется – у индийцев свой английский, у филиппинцев свой. Я же, говорю ему, гораздо больше переживаю за языки тагало и хинди, что по причине основного и обязательного в школах английского всё реже используются в письменной речи. В общем, сидела и умничала как могла. Пэт бы понравилось. Но мой новый учитель не Пэт. Мистер Уайт смотрел на меня поверх очков с нескрываемым недоумением, тактично переводил тему, и будь мы с ним не в демократическом университете, но советской школе, непременно выставил бы такую дерзкую студентку за дверь.

А тем временем я пришла домой и хвастаюсь мужу, какая я у него умная и смелая, не пойду, говорю, больше на этот предмет, переведусь на дебаты (есть тут такой курс), буду  дискуссии вести. Муж слушал меня, слушал, а потом раскрыл учебник по академическому английскому и давай пальцем тыкать, куда в этом предложении ставить запятую, а вот это что за правило, а сюда какое слово подходит. В общем, тут и сошла на нет вся моя спесь. На следующий день сидела на занятии у мистера Уайта тише воды, ниже травы, прилежно записывала, он даже как-то сразу подобрел ко мне, представил, наконец, нас всех друг другу и на прощание по-русски «до свидания» сказал.

Подарок

Приятнее, чем получать подарки, их дарить. Умение подобрать хороший особенный  подарок - талант, которым, к моему великому сожалению, я никогда не обладала. Стыдно сказать, сколько дней рождений подряд я дарила мужу туалетную воду (замечательно, между прочим, что флакончика ему хватает как раз на год, а потому подарок всегда актуальный). А с какой радостью на восемнадцатилетие сестре, студентке технологического факультета, вручала (и как  мне вообще такая идея в голову пришла?) четыре тома «Войны и мир»! Аккуратно подписанные, в красивом переплете так они и покоятся в книжном шкафу с закладкой на четырнадцатой странице первого тома. Мастерить что-то своими руками я ленюсь не умею, до сих пор искренне верю в то, что «книга – лучший подарок» для меня, но, как учит жизнь, не для всех, а потому после некоторых колебаний и сомнений первоначальный вариант с книгой был с грустью, но отклонен.

Собственно говоря, какого-то особенного повода для подарка и не было вовсе. Можно было уйти по-английски, ничего не говорить и не дарить. Но откуда это жгучее желание непременно оставить свой след, нацарапать «здесь была Маша» и наивно надеяться, что не сразу и не скоро сотрется написанное. В свой последний рабочий день ну не могла я обделить вниманием того самого восемнадцатилетнего мальчика, кто вот уже полгода кажется таким особенным и на других не похожим.

Всё было спланировано и продуманно заблаговременно, как я люблю. Почти за месяц до увольнения поинтересовалась у Тарафая, вел ли он когда-нибудь личный дневник. «Нет, а ты?» Можно подумать, кто-то ожидал другого ответа. Мальчик из большой семьи, с доброй сотней кузин и кузенов своего возраста и тысячью подруг-ровесниц, у кого на личной страничке ни одной фотографии в одиночку, обязательно в компании друзей или родственников, кто проводит выходные в клубах и не читает книг, по его словам, совсем. И вот этому мальчику я рискнула (иначе и не скажешь) подарить на прощание толстую книжечку с аккуратно разлинованными пустыми страницами.

Но если бы только её. Тем подобный подарок и хорош, что предполагает длинную объяснительную речь, какие я так люблю. Выдохнула, три, два, один, поехали. Про то, что веду дневник лет с двенадцати и какая это замечательная привычка записывать с тобой происходящее, как она помогает упорядочить собственные мысли и поступки, и что всякое самопознание начинается с подобного рода записей, наконец, тронувшая меня некогда история про то, как пожилой уже человек, случайно наткнувшись на написанное им когда-то в молодости, не смог, как ни старался, вспомнить и признать, что нечто подобное в его жизни было, словно и не было никогда и не его была жизнь, и что память такая штука, и как мне хочется, чтобы благодаря этой книжечке он меня помнил, потому что я буду помнить его.

Тарафай не растерялся и не испугался, но внимательно меня слушал, бог его знает, о чём думая, улыбался там, где нужно, кивал, когда я этого ожидала, аккуратно спрятал в сумку подарок, сказал, что непременно попробует уже сегодня вечером, обнял, всё как положено. Попробует и бросит? А вдруг распишется позже, когда наступит его время, и тогда вспомнит обо мне. Наверное, это плохо так сильно хотеть остаться в памяти малознакомого и, по сути, чужого тебе человека. Разве недостаточно того, что он вдруг мне понравился и показался особенным, и потому я буду о нем помнить, зачем обязательно нужно быть особенной для него, зачем хочется, чтобы он помнил меня? Когда дарила, казалось, от чистого сердца, а теперь вот думаю, не из-за тщеславия ли своего и эгоизма.

Отсчет пошел

You might not know what the future holds, and there is often uncertainty around what will happen after you have completed your study, but if you love your subject, life is too short to do anything else. 

Mariam Bissett, PhD in Ancient History, The University of Auckland

Отсчет пошел еще не на дни, но уже недели. Неделя до увольнения с работы, две до начала занятий в университете. Радостно, торжественно и волнительно одновременно. Иногда представляется, что всё это происходит не со мной, что я так и останусь мыть и убирать, а учиться пойдет кто-то другой, тот, кто достойнее, талантливее, лучше, чем я. Иногда кажется, что я не заслужила этой возможности и этого счастья, что слишком много ленилась, боялась, сомневалась, недостаточно верила в себя, не выкладывалась в полную силу. Когда же, наоборот, думаю, что заслужила, начинает казаться, что всё было не так уж и сложно, и непонятно в таком случае, почему другие останавливаются на полпути и не следуют моему примеру. Дима говорит, что во мне много силы воли, но недостаточно амбициозности. А недавно на факультете меня спросили, кем я себя вижу после магистратуры, и я ответила, что была бы рада работать ассистентом библиотекаря, на что спрашивающий немало удивился, посмеялся и сказал, что с таким образованием лекции в университете читают, а не в ассистенты идут, даже как-то неловко за себя стало, что же я, право, какая скромная. Солдат метит в генералы, аспирант в преподаватели. Мне же пока не убирать комнаты уже за счастье.

Дима конечно прав, моей амбициозностью всегда был он, без него я бы не отважилась ни на одну из наших поездок за границу, не задумалась об эмиграции, не решилась на магистратуру в чужой стране. Когда мы познакомились, нам было семнадцать и восемнадцать, стало быть, взрослели и формировались вместе, и потому о многих склонностях и интересах сейчас вот так просто уже и не скажешь, что из этого органически своё, а что друг от друга приобретенное. О многих, но не о моей слабости до буковок, вымышленных историй из книжек и отвлеченных разговоров. Всё это было задолго до Димы и университета, из самого детства, должно быть, от папы, и, вероятно, поэтому мне так важно и хочется вернуть изначально только мне принадлежавшее и именно с этим связать свою дальнейшую жизнь, чтобы не быть вечно догоняющей и во всех начинаниях поддерживающей спутницей своего неугомонного и амбициозного мужа, но, как красиво сказала одна современная писательница и моя тезка Мария Арбатова, почувствовать вторую половинку в самой себе, выстроив отношения как контакт двух полноценных единиц, а не двух половин.

What does shallow mean?

Одно из моих любимейших занятий во время рабочего перерыва донимать своих молодых англоговорящих коллег вопросами псевдолингвистического характера. Как понимать слова dignity или kitsch, к какому человеку подойдет определение wholesome. И неважно, что перевод слов я давно перепроверила в словаре, обсудив с Пэт или мужем все возможные оттенки значений. Что интересно, так это наблюдать как семнадцати-двадцатилетние новозеландские девочки и мальчики зачастую не шибко образованные и уж совсем не натренированные на обсуждение такого рода понятий формулируют собственные, как они их видят и понимают, определения, перебивая друг друга фразами в духе «нет, ну ты же неправильно её учишь!»

Прилагательное shallow в английском языке помимо своего первого прямого значения – мелкий, мелководный, может быть отнесено и к человеку – поверхностный, пустой, неглубокий. Что значит поверхностный человек? Кого назовут shallow girl и почему? Какие слова или словосочетания будут иметь схожее значение? А противоположное?

Конечно, наивно было бы ожидать, да я и не ожидала, фраз в духе «поверхностный человек не читает книг», слишком многих в таком случае в наш некнижный век пришлось бы отнести к людям поверхностным и в первую очередь самих себя, что уже самокритика, неспособность к которой точно также, к моему сожалению и грусти, даже отдаленно не прозвучала.

И вот статистика такова, что из пятерых моих молодых коллег трое отнесли к поверхностным людям того, кто оценивает других по внешнему виду, носит брендовую одежду, чурается общением с толстыми и некрасивыми, при том, что двое из трех отрекомендовали к просмотру романтическую комедию «Shallow Hal» про то, как парень по имени Hal выбирал себе девушек согласно их внешности, а не внутренним качествам – посмотришь, говорят, и сразу всё поймешь (и ведь действительно всё поняла, особенно про то, откуда в их головах взялось подобное определение поверхностности). В меньшинстве оказалась девочка, по всей вероятности, фильм не видевшая, кто после некоторых размышлений и колебаний ответила, что поверхностность, на её взгляд, синоним эгоизма – не знаю, поняла ли она сама насколько интересную и глубокую, как мне показалось, высказала мысль. Наконец, наш единственный восемнадцатилетний мальчик честно признался, что понимать-то он понимает, но дать определение затрудняется, посоветовав обратиться за помощью к менеджеру, чего делать я конечно не стала, потому как одно дело заводить подобного рода беседы с малообразованной молодежью и совсем другое с малообразованными взрослыми – невежественность первых простительна, не всегда безнадежна и часто искупается любопытством, искренностью, интересом к тебе как собеседнику, в то время как невежественность и неспособность к элементарного рода рассуждениям вторых весьма печальна, особенно если приправлена слепой верой в миф о том, что старший по возрасту и званию всегда прав.       

Чужое непривычное

Среди постояльцев отеля, где работаю, попадаются иногда необычные люди, кто долго после не выходит из головы. Вот, например, сегодня. Стучим с напарником в номер, открывают сразу три девочки от четырех до семи, каждая с распушенными до колен густыми черными волосами, огромными глазищами, круглолицые, смуглые, крепкого крупного телосложения, в мешковатых платьях до пят. Очевидно, что полинезийцы, но с каких именно островов различать не научилась пока. Родители, спрашиваю, дома. Смотрят на меня во все шесть глаз и молчат. Вдруг прямо нам с напарником под ноги бросается мальчик лет пяти, тоже крупный, круглолицый и совсем голенький. Добегает на четвереньках до коридора, ложится на пол и начинает кубарем кататься, не издав при этом ни единого звука. Появляется следом и мамаша – увеличенная копия трех девочек, тоже с распущенными до колен волосами, невероятно большими черными глазами, в чем-то длинном. Объясняю ей, что мы принесли чистые полотенца, чай, кофе, может ещё что надо? Она как-то странно реагирует, опускает глаза, может, думаю, по-английски не понимает, или я слишком бубню, повторяю еще раз, она мне рукой – проходите, а сама в коридор за мальчиком. Пока меняла полотенца, краем глаза оценивая беспорядок в комнате и в частности отодранную с клочьями от стены железную вешалку в ванной (так и представила, как голый мальчик взобрался по ней как обезьянка, тут же рухнув от тяжести своего тела - как ещё жив остался!) в голове рефреном: «дикие дикие люди, до чего дикие бывают люди, не иначе как из дикой природы».

Выходим из номера, голый мальчик по-прежнему в коридоре на полу, перебегает как собачонка из угла в угол, девочки как маленькие ведьмочки в своих платьях и с распущенными волосами вокруг него кружатся. Папа тоже тут – коренастый сильный, весь в татуировках. Прислушалась – разговаривают между собой по-английски, тихо, неожиданно вежливо и спокойно, никто на мальчишку даже и не прикрикнет, напротив, мамаша вся такая с ним ласковая, гладит по спине – пойдем, говорит, домой, пойдем, на руки не берёт, не тащит, не тянет, но гладит и тихо уговаривает. Увидела нас, начала извиняться, спрашиваю её, откуда они, говорит, что из Веллингтона (столица Новой Зеландии), ага, думаю, это прям как мой Дима, когда путешествовали, отвечал, что мы из Окленда. А сюда, интересуюсь, отдыхать, наверное, приехали. Нет, говорит, в больницу и на мальчика показывает, у которого - только тут заметила – кисти перебинтованы и круги нездоровые под глазами. Наконец, в довершении происходящего одна из ведьмочек тянет меня за руку и отвешивает на ушко комплимент – какая я красивая. Долго потом пыталась посмотреть на себя – худую, бледную, короткостриженную, в отнюдь не симпатичной униформе – глазами девочки. В чужом и непривычном как часто видим особенное, исключительное. 

В гостях у Лары

В заранее оговоренные пять тридцать неподалеку от нас остановился маленький красный Сузуки, откуда выглянула коротко остриженная женская головка, приветливо улыбаясь и приглашая прокатиться. Теперь уже трудно сказать, так ли и как именно я представляла себе Лару, одну из своих постоянных читательниц со стажем, однако после первых пятнадцати минут знакомства каждый из её когда-либо оставленных здесь комментариев вдруг зазвучал и соединился в единственно подходящий образ. И как можно было представлять её иначе? Энергичная и живая, со звонким забористым голосом, смешливыми интонациями, позитивной энергетикой. Модная и стильная, как и подобает дизайнеру одежды, умная и тактичная, какая только могла воспитать двух уже вполне взрослых увлеченных и несомненно одаренных дочек, смелая и современная во взглядах и интересах под стать своему во всех отношениях талантливому супругу. Однако тут я непозволительно сильно забегаю вперед, разрушая всю интригу, которая собственно в том и состояла, что на момент непосредственного знакомства с Ларой, несмотря на всё наше предварительное и неоднократное общение в интернете, ни про сферу деятельности, ни про детей, ни про набор мужних талантов мне не было известно ровным счетом ничего.

Вот так, соблазнившись на приглашение, ехали в неизвестность, попав в самый красивый большой и уютный, интеллигентный и гостеприимный дом, в каком только приходилось бывать.

Ник и Лара родом из Томска, эмигрировали в Новую Зеландию шестнадцать лет назад. В России Николай Федяев был музыкантом и солистом известной в девяностые рок-группы, а также специалистом по рекламе – всё, поспешил нас заверить, так и было, как у Пелевина. С рекламы начиналось и в Новой Зеландии, куда уехали, как это часто у молодых и смелых случается, на спор – а слабо бросить всё и начать с нуля там, где тебя никто не знает? По факту оказалось, что не слабо не просто вернуть прежний статус и положение в стране, где количество русских эмигрантов на тот момент было такого, что каждый друг друга в лицо знал, но попробовать себя в совершенной иной сфере деятельности, раскрыть новые таланты и перспективы роста.

Takita Madonna, 2012, Nick Fedaeff

Уже несколько лет как Ник оставил свою рекламную деятельность, сделав живопись основным ремеслом и источником дохода. Его картины можно встретить на самых престижных выставках Австралии, Новой Зеландии, Азии и Европы. Нам невероятно повезло увидеть их прямо у художника дома – яркие, смелые, завораживающие, вдумчивые, серьезные. Ник говорит, что никогда раньше не думал о том, чтобы развиваться и искать себя именно в этом направлении, что останься он в России, художником вряд ли стал бы.

Кстати, о России. За шестнадцать лет ни Лара, ни Ник не были на родине ни разу, и это при том, что много путешествовали и продолжают путешествовать по миру. Родителей перевезли сюда, со старыми друзьями контакты постепенно обрывались, завязывались новые знакомства. Ник говорит, что не желает лишний раз разочаровываться, пусть воспоминания останутся светлыми воспоминаниями, зачем ворошить прошлое. Иллюзий по поводу России у него нет, но есть сочувствие в отношении русской интеллигенции, равно как и интерес к русской литературе, кинематографу, русскому искусству в целом. Уже здесь в библиотеке Оклендского университета была прочитана и перечитана вся наша классика. Любимый писатель – Бунин. В домашней коллекции полные или почти полные и регулярно пополняемые собрания сочинений Сорокина, Елизарова, Лимонова, кто из современных авторов особенно близок. Из увлечений, не связанных с искусством, коллекционирование, большой теннис. Старшая из дочерей окончила географический, изучает и беззаветно любит черепах, разводит в саду червей, путешествует по миру в составе волонтерских организаций.

Вполне очевидно, что иммигрант, и особенно иммигрант первого поколения, это всегда медиатор, эдакий перебежчик из одного мира в другой, чей успех зависит от умения балансировать между двумя мирами, не свалившись при этом ни в один из них. Помнить о том, откуда ты есть, не живя прошлым; ассимилироваться под местные обычаи и нравы, оставаясь верным себе, своим интересам и внутренним установкам. Сколько на свете иммигрантов, столько и их судеб, и как же приятно услышать из первых уст, а отчасти и соприкоснуться с историей тех, на кого хотелось бы равняться, ставить себе и другим в пример. Спасибо, Лара и Ник, за гостеприимство, невероятно вкусный ужин, интересную беседу, рекомендации, краткую лекцию по Вуди Аллену и шесть его фильмов (это вместо одного изначально запланированного!), как залог того, что встретиться ещё раз, как ни крути, но придется.